<?xml version="1.0" encoding="windows-1251"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0"
  xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink">
  <description>
  <title-info>
   <genre>prose_rus_classic</genre>
   <author>    
    <first-name>Марина</first-name>
    <last-name>Цветаева</last-name>
   </author>
   <src-lang>ru</src-lang>
   <book-title>Мои Службы</book-title>
   <lang>ru</lang>
  </title-info>
  <document-info>
   <author>
    <nickname>rusec</nickname>
    <email>lib_at_rus.ec</email>
   </author>
   <program-used>LibRusEc kit</program-used>
   <date value="2013-06-10">2013-06-10</date>
   <id>Mon Jun 10 20:05:10 2013</id>
   <version>1.0</version>
  </document-info>
 </description>
 <body>
<title><p>Цветаева Марина</p>
<p>Мои Службы</p></title> 
<section>
<p>Марина Цветаева </p>
<p>Мои Службы </p>
<p>ПРОЛОГ </p>
<p>Москва, 11-го ноября 1918 г. </p>
<p>- Марина Ивановна, хотите службу? Это мой квартирант влетел, Икс, коммунист, кротчайший и жарчайший. </p>
<p>- Есть, видите ли, две: в банке и в Наркомнаце... и, собственно говоря (прищелкивание пальцами)... я бы, со своей стороны, Вам рекомендовал... </p>
<p>- Но что там нужно делать? Я ведь ничего не умею. </p>
<p>- Ах, все так говорят! </p>
<p>- Все так говорят, я так делаю. </p>
<p>- Словом, как вы найдете нужным! Первая - на Никольской, вторая здесь, в здании первой Чрезвычайки. </p>
<p>- Я:-?! </p>
<p>- Он, уязвленный </p>
<p>- Не беспокойтесь! Никто вас расстреливать не заставит. Вы только будете переписывать. </p>
<p>Я: - Расстрелянных переписывать? </p>
<p>Он, раздраженно: - Ах, вы не хотите понять! Точно я вас в чрезвычайку приглашаю! Там такие, как вы, и не нужны... </p>
<p>Я: - Вредны. </p>
<p>Он: - Это дом Чрезвычайки, Чрезвычайка ушла. Вы наверное знаете, на углу Поварской и Кудринской, у Льва Толстого еще... щелк пальцами)... дом... </p>
<p>Я: - Дом Ростовых? Согласна. А учреждение как называется? </p>
<p>Он: - Наркомнац. Народный Комиссариат по делам национальностей. </p>
<p>Я: - Какие же национальности, когда Интернационал? </p>
<p>Он, почти хвастливо: - О, больше, чем в царские времена, уверяю вас!.. Так вот. Информационный отдел при Комиссариате. Если вы согласны, я сегодня же переговорю с заведующим. (Внезапно усомнившись) - Хотя, собственно говоря... </p>
<p>Я: - Постойте, а это не против белых что-нибудь? Вы понимаете... </p>
<p>Он: - Нет, нет, это чисто механическое. Только, должен предупредить, пайка нет. </p>
<p>Я: - Конечно, нет. Разве в приличных учреждениях?.. </p>
<p>Он: - Но будут поездки, может быть, повысят ставки... А в банк вы решительно отказываетесь? Потому что в банке... </p>
<p>Я: - Но я не умею считать. </p>
<p>Он, задумчиво: - А Аля умеет?* </p>
<p>Я: - И Аля не умеет. </p>
<p>Он: - Да, тогда с банком безнадежно... Как вы называете этот дом? </p>
<p>Я: - Дом Ростовых. </p>
<p>Он: - Может быть, у вас есть "Война и мир"? Я бы с удовольствием... Хотя, собственно говоря... </p>
<p>Уже лечу, сломя голову, вниз по лестнице. Темный коридор, бывшая столовая, еще темный коридор, бывшая детская, шкаф со львами... Выхватываю первый том "Войны и мира", роняю по соседству второй том, заглядываю, забываю, забываюсь... </p>
<p>----</p>
<p>- Марина, а Икс ушел! Сейчас же после вашего ухода! Он сказал, что он на ночь читает три газеты и еще одну легкую газетку и что "Войну и мир" не успеет. И чтобы вы завтра позвонили ему в банк, в 9 часов. А еще, Марина (блаженное лицо), он подарил мне четыре куска сахара и кусок - вы только подумайте! - белого хлеба! </p>
<p>Выкладывает. </p>
<p>- А что-нибудь еще говорил, Алечка? </p>
<p>- Постойте... (наморщивает брови)... да, да, да! Са-бо-таж... и еще спрашивал про папу, нет ли писем. И такое лицо, Марина, сделал... гримасное! Точно нарочно хотел рассердиться... -------- 13-го ноября (хорош день для начала!). Поварская, дом 1р. Соллогуба, "Информационный отдел Комиссариата по делам Национальностей". </p>
<p>---------------</p>
<p>* Але 4 с половиной года (примеч. М. Цветаевой). </p>
<p>Латыши, евреи, грузины, эстонцы, "мусульмане", какие-то Мара-Мара", "Эн-Дунья", - и все это, мужчины и женщины в кацавейках, с нечеловеческими (национальными) носами и ртами. А я-то, всегда чувствовавшая себя недостойной этих очагов (усыпальниц!) Рода. (Говорю о домах с колонистами и о своей робости перед ними.) </p>
<p>--------</p>
<p>14-го ноября, второй день службы. </p>
<p>Странная служба! Приходишь, упираешься локтями в стол (кулаками в скулы) и ломаешь себе голову: чем бы таким заняться, чтобы время прошло? Когда я прошу у заведующего работы, я замечаю в нем злобу. </p>
<p>--------</p>
<p>Пишу в розовой зале, - розовой сплошь. Мраморные ниши окон, две огромных завешенных люстры. Редкие вещи (вроде мебели!) исчезли. </p>
<p>---------</p>
<p>15-го ноября, третий день службы. </p>
<p>Составляю архив газетных вырезок, то есть: излагаю своими словами Стеклова, Керженцева, отчеты о военнопленных, продвижение Красной Армии и т.д. Излагаю раз, излагаю два переписываю с "журнала газетных вырезок" на "карточки"), потом наклеиваю эти вырезки на огромные листы. Газеты тонкие, шрифт еле заметный, а еще надписи лиловым карандашом, а еще клей, - это совершенно бесполезно и рассыпется в прах еще раньше, чем сожгут. </p>
<p>Здесь есть столы: эстонский, латышский, финляндский, молдаванский, мусульманский, еврейский и несколько совсем нечленораздельных. Каждый стол с утра получает свою порцию вырезок, которую затем, в течение всего дня, и обрабатывает. Мне все эти вырезки, подклейки и наклейки представляются в виде бесконечных и исхищреннейших вариаций на одну и ту же, очень скудную тему. Точно у композитора хватило пороху ровно на одну музыкальную фразу, а исписать нужно было стоп тридцать нотной бумаги, - вот и варьирует: варьируем. </p>
<p>Забыла еще столы польский и бессарабский. Я, не без основания, "русский" (помощник не то секретаря, не то заведующего). </p>
<p>Каждый стол - чудовищен. </p>
<p>Слева от меня - две грязных унылых еврейки, вроде селедок, вне возраста. Дальше: красная, белокурая - тоже страшная, как человек, ставший колбасой, - латышка: "Я эфо знала, такой миленький. Он уцастфофал в загофоре и эфо теперь пригофорили к расстрелу. Чик-чик"... И возбужденно хихикает. В красной шали. Ярко-розовый жирный вырез шеи. </p>
<p>Еврейка говорит: "Псков взят!" У меня мучительная надежда: "Кем?!!"' Справа от меня - двое (Восточный стол). У одного нос и нет подбородка, у другого подбородок и нет носа. (Кто Абхазия и кто Азербайджан?) За мной семнадцатилетнее дитя - розовая, здоровая, курчавая (белый негр), легко-мыслящая и легко-любящая, живая Атснаис из "Боги жаждут" Франса, - та, что так тщательно оправляла юбки в роковой тележке, - " fiere de mourier comme une Reine de France." </p>
<p>Еще - тип институтской классной дамы ("завзятая театралка"), еще мирная дородная армянка (грудь прямо в подбородок, не понять: где что), еще ублюдок в студенческом, еще эстонский врач, сонный и пьяный от рождения... Еще (разновидность!) - унылая латышка, вся обсосанная. Еще... </p>
<p>----------</p>
<p>(Пишу на службе.) </p>
<p>Опечатка: </p>
<p>"Если бы иностранные правительства оставили в покое русский народ" и т. д. " Вестник Бедноты", 27-го ноября, No 32. </p>
<p>Я, на полях: "Не беспокойтесь! Постоят-постоят-и оставят!" </p>
<p>-----</p>
<p>Пересказываю, по долгу службы, своими словами, какую-то газетную вырезку о необходимости, на вокзалах, дежурства грамотных: </p>
<p>"На вокзалах денно и нощно должны дежурить грамотные, дабы разъяснять приезжающим и отъезжающим разницу между старым строем и новым". </p>
<p>Разница между старым строем и новым: </p>
<p>Старый строй: - "А у нас солдат был"... "А у нас блины пекли" ... "А у нас бабушка умерла". </p>
<p>---------------------</p>
<p>Только поздней поняла: "взят - конечно: нами!" Если бы белыми - так "отдан" (примеч. М. Цветаевой). 2 Готовая умереть, как французская королева (фр.). </p>
<p>Солдаты приходят, бабушки умирают, только вот блинов не пекут. </p>
<p>------------</p>
<p>Встреча. </p>
<p>Бегу в Комиссариат. Нужно быть к девяти, - уже одиннадцать - стояла за молоком на Кудринской, за воблой на Поварской, за конопляным на Арбате. </p>
<p>Передо мной дама: рваная, худенькая, с кошелкой. Равняюсь. Кошелка тяжелая, плечо перекосилось, чувствую напряжение руки. </p>
<p>- Простите, сударыня - Может быть, вам помочь? </p>
<p>Испуганный взгляд: </p>
<p>- Да нет... </p>
<p>- Я с удовольствием понесу, вы не бойтесь, мы рядом пойдем. </p>
<p>Уступает. Кошелка, действительно, чертова. </p>
<p>- Вам далеко? </p>
<p>- В Бутырки, передачу несу. </p>
<p>- Давно сидит? </p>
<p>- Который месяц. </p>
<p>- Ручателей нет? </p>
<p>- Вся Москва - ручатели, потому и не выпускают. </p>
<p>- Молодой? </p>
<p>-Нет, пожилой... Вы, может быть, слышали? Бывший градоначальник, Дский. </p>
<p>-----------</p>
<p>С Дским у меня была такая встреча. Мне было пятнадцать лет, я была дерзка. Асе было тринадцать лет, и она была нагла. Сидим в гостях у одной взрослой приятельницы. Много народу. Тут же отец. Вдруг звонок: Дский. </p>
<p>(И ответный звонок: "Ну, Дский, держись!") </p>
<p>Знакомимся. Мил, обаятелен. Меня принимает за взрослую, спрашивает, люблю ли я музыку, И отец, памятуя мое допотопное вундеркиндство: </p>
<p>- Как же, как же, она у нас с пяти лет играет! </p>
<p>Дский, любезно: </p>
<p>- Может быть, сыграете? </p>
<p>Я, ломаясь: </p>
<p>- Я так все перезабыла... Боюсь, вы будете разочарованы... </p>
<p>Учтивость Дского, уговоры гостей, настойчивость отца, испуг приятельницы, мое согласие. </p>
<p>-------------</p>
<p>* Моей сестре (примеч. М. Цветаевой). </p>
<p>- Только разрешите, для храбрости, сначала с сестрой в четыре руки? </p>
<p>- О, пожалуйста. </p>
<p>Подхожу к Асе и, шепотом на своем языке: </p>
<p>- Wi(р1)rweе (реш]ide[re]nT nlei[pet] te[pe]r spi[pi]... </p>
<p>Ася не выдерживает. </p>
<p>Отец: - Что это вы там, плутовки? </p>
<p>Я - Асе: "Гаммы наоборот!" </p>
<p>Отцу: </p>
<p>- Это Ася стесняется. </p>
<p>---------</p>
<p>Начинаем. У меня в правой руке ре, в левой до (я в басах). У Аси - в левой руке ре, в правой до. Идем навстречу (я слева направо, она справа налево). При каждой ноте громогласный двуголосный счет; раз и, два и, три и... Гробовое молчание. Секунд через десять неуверенный голос отца: </p>
<p>- Что это вы, господа, так монотонно? Вы бы что-нибудь поживее выбрали. </p>
<p>В два голоса, не останавливаясь: </p>
<p>- Это только сначала так. </p>
<p>----------</p>
<p>Наконец, моя правая и Асина левая - встретились. </p>
<p>Встаем с веселыми лицами. </p>
<p>Отец - Дскому: "Ну, как вы находите?" </p>
<p>И Дский, и свою очередь вставая: "Благодарю вас, очень отчетливо". </p>
<p>- ---------</p>
<p>Рассказываю. По ее просьбе называю себя. Смеемся. </p>
<p>- О, он не только к шуткам был снисходителен. Вся Москва... </p>
<p>На углу Садовой прощаемся. Снова под тяжестью кошелки перекашивается плечо. </p>
<p>- Ваш батюшка умер? </p>
<p>- До войны. </p>
<p>- Уж и не знаешь, жалеть или завидовать. </p>
<p>- Жить. И стараться, чтобы другие жили. Дай вам Бог! </p>
<p>- Спасибо. И Вам </p>
<p>.Институт. </p>
<p>Думала ли я когда-нибудь, что после стольких школ, пансионов и гимназий, буду отдана еще и в Институт?! Ибо я в Институте и именно отдана (Иксом). </p>
<p>Прихожу между 11 ч. и 12 ч. каждый раз сердце обмирает; у нас с Заведующим одни привычки (министерские!). Это я о главном Заведующем, Мре, своего собственного, Иванова, пишу с маленькой буквы. </p>
<p>Раз встретились у вешалки, - ничего. Поляк: любезен, Да я по бабушке ведь - тоже полячка. </p>
<p>Но страшнее заведующего - швейцары. Прежние, кажется, презирают. Во всяком случае, первые не здороваются, а я стесняюсь. После швейцаров главная забота не спутаться в комнатах. Мой идиотизм на места.) Спрашивать стыдно, второй месяц служу. В передней огромные истуканы-рыцари. Оставлены за ненужностью... никому, кроме меня. Но мне нужны, равно как я, единственная из всех здесь, им сродни. Взглядом прошу защиты, из-под забрала отвечают. Если никто не смотрит, тихонько глажу скованную ногу. (Втрое выше меня.) </p>
<p>Зала. </p>
<p>Вхожу, нелепая и робкая. В мужской мышиной фуфайке, - как мышь. Я хуже всех здесь одета, и это не ободряет. Башмаки на веревках. Может быть, даже есть где-нибудь шнурки, но... кому это нужно? </p>
<p>Самое главное: с первой секунды Революции понять: Все пропало! Тогда все легко. </p>
<p>Прокрадываюсь. Заведующий (собственный, маленький) - с места: </p>
<p>- Что, товарищ Эфрон, в очереди стояли? - В трех. - А что выдавали? " Ничего не выдавали, соль выдавали. - Да, соль это тебе не сахар! </p>
<p>Ворох вырезок. Есть с простыню, есть в строчку. Выискиваю про белогвардейцев. Перо скрипит. Печка потрескивает. </p>
<p>- Товарищ Эфрон, а у нас нынче на обед конина. Советую записаться. </p>
<p>- Денег нет. А вы записались? </p>
<p>- Какое! </p>
<p>- Ну что ж, будем тогда чай пить. Вам принести? </p>
<p>-------</p>
<p>Коридоры пусты и чисты. Из дверей щелк машинок. Розовые стены, в окне колонны и снег. Мой розовый райский дворянский Институт! Покружив, набредаю на спуск в кухню: схождение Богородицы в ад или Орфея в Аид. Каменные, человеческой ногой протертые плиты. Отлого, держаться не за что, ступени косят и крутят, в одном месте летят стремглав. Ну и поработали же крепостные ноги! И подумать только, что в домашней самодельной обуви! Как зубами изгрызаны. Да, зуб, единственного зубастого старца: Хроноса - зуб! </p>
<p>Наташа Ростова! Вы сюда не ходили? Моя бальная Психея! Почему не вы потом, когда-то - встретили Пушкина? Ведь имя то же! Историкам литературы и переучиваться бы не пришлось. Пушкин - вместо Пьера и Парнас - вместо пеленок. Стать богиней плодородия, быв Психеей, Наташа Ростова - не грех? </p>
<p>Это было бы так. Он приехал бы в гости. Вы, наслышанная про поэта и арапа, пестроватым личиком вынырнули бы - и чем-то насмешенная, и чем-то уже пронзенная... Ах, взмах розового платья о колонну! </p>
<p>Захлестнута колонна райской пеной! И ваша - Афродиты, Наташи, Психеи по крепостным скользящим плитам - лирическая стопа! </p>
<p>- Впрочем, вы просто по ним пролетали за хлебом на кухню! </p>
<p>- ---------</p>
<p>Но всему конец: и Наташе, и крепостному праву, и лестнице. (Говорят, что когда-нибудь и Времени!) Кстати, лестница не так длинна, - всего двадцать две ступеньки. Это я только по ней так долго (1818 г. - 1918 г.) шла. </p>
<p>Твердо. (Хочется сказать: твердь. Моложе была и монархия была - не понимала: почему небесная твердь. Революция и собственная душа научили.) Выбоины, провалы, обвалы. Расставленные руки нащупывают мокрые стены. Над головой, совсем близко, свод. Пахнет сыростью и Бониваром. Мнится, и цепи лязгают Ах, нет, это звон кастрюлек из кухни! Иду на фонарь. </p>
<p>--------------</p>
<p>Кухня- жерло. Так жарко и красно, что ясно: ад. Огромная, в три сажени, плита исходит огнем и пеной. "Котлы кипят кипучие ножи точат булатные, хотят козла зарезать"... А козел-то я. </p>
<p>Черед к чайнику. Черпают уполовником прямо из котла. Чай древесный, кто говорит из коры, кто из почек, я просто вру - и корней Не стекло - ожог. Наливаю два стакана. Обертываю в полы фуфайки. На пороге коротким движением ноздрей втягиваю конину: сидеть мне здесь нельзя, - у меня нет друзей. </p>
<p>------------</p>
<p>- Ну-с, товарищ Эфрон, теперь и побездельничать можно! Это я пришла со стаканами.) </p>
<p>- Вам с сахарином или без? </p>
<p>- Валите с сахарином! </p>
<p>- Говорят, на почки действует. А я, знаете... </p>
<p>...Да и я, знаете... </p>
<p>Мой заведующий эсперантист (т. е. коммунист от Филологии). Рязанский эсперантист. Когда говорит об Эсперанто, в глазах теплится тихое безумие. Глаза светлые и маленькие, как у старых святых, или еще у Пана в Третьяковской галерее. Сквозные. Чуть блудливые. Но не плотским блудом, а другим каким-то, если бы не дикость созвучия, я бы сказала: запредельным. (Если можно побить Вечность, то ведь можно и блудить с нею! И блудящих с нею (словесников!) больше, нежели безмолвствующих любящих!) </p>
<p>Рус. Что-то возле носа и подбородка. Лицо одутлое, непроспанное, Думаю, пьяница. </p>
<p>Пишет по-новому, - в ожидании всемирного эсперанто. Политических убеждений не имеет. Здесь, где все коммунисты, и это благо. Красного от белого не отличает. Правой от левой не отличает. Мужчин от женщин не отличает, Поэтому его товариществование совершенно искренно, и я ему охотно плачу тем же. После службы ходит куда-то на Тверскую, где с левой стороны (если спускаться к Охотному) эсперантский магазин. Магазин закрыли, витрина осталась: засиженные мухами открытки эсперантистов друг к другу со всех концов света. Смотрит и вожделеет. Здесь служит, потому что обширное поле для пропаганды; все нации. Но уже начинает разочаровываться. </p>
<p>- Боюсь, товарищ Эфрон, что здесь все больше... (шепотом) жиды, жиды и латыши. Не стоило и поступать: этого добра - вся Москва полна! Я рассчитывал на китайцев, на индусов. Говорят, что индусы очень восприимчивы к чужой культуре. </p>
<p>Я: - Это не индусы, это - индейцы. </p>
<p>Он: " Краснокожие? </p>
<p>Я: - Да, с перьями. Зарежут и воспримут целиком. Если вы во френче - с френчем, если ты во фраке - с фраком. А индусы - наоборот: страшная тупость. Ничто чужое в глотку не идет, ни идейное, ни продовольственное. (Вдохновляясь) - Хотите формулу? Индеец (европейца) воспринимает, индус (Европу) извергает. И хорошо делают. </p>
<p>Он, смущенный: </p>
<p>- Ну, это вы... Я, впрочем... Я больше от коммунистов слыхал, они тоже рассчитывают на Индию... (В свою очередь вдохновляясь) - Думал - в лоск разэсперанчу (Опадая) Без пайка - и ни одного индуса! Ни одного негра! Ни одного китайца даже.. А эти (круговой взгляд на пустую залу) - и слушать не хотят! Я им: Эсперанто, они мне: Интернационал! (Испугавшись собственного крика) - Я ничего не имею против, по сначала эсперанто, а потом уж... Сначала слово. </p>
<p>Я, впадая: </p>
<p>- А потом дело. Конечно. Сначала бе слово и слово бе... </p>
<p>Он, снова взрываясь: </p>
<p>- И этот Мара-Мара! Что это такое? Откуда взялось? Я от него еще - не только слова: звука не слыхал! Это просто немой или идиот. Ни одной вырезки не получает - только жалованье. Да мне не жаль. Бог с ним, но зачем приходит? Ведь каждый день, дурак, приходит! До четырех, дурак, сидит. Приходил бы 20-го, к получке. </p>
<p>Я, коварно: </p>
<p>- А может 6ыть, он, бедненький, все надеется? Приду, а на столе вырезка про мою Мару-Мару? </p>
<p>Он, раздраженно: </p>
<p>- Ах, товарищ Эфрон, бросьте! Какие там вырезки? Кто про Мару-Мару писать будет? Где она? Что она? Кому она нужна? </p>
<p>Я, задумчиво: </p>
<p>- А в географии ее нет... (Пауза.) И в истории нет... А что, если ее вообще нет? Взяли и выдумали, - для форсу. Дескать, все нации. А этого нарядили... А это просто немой... (Конфиденциально) - Нарочно немого взяли, чтобы себя не выдал, по-русски... </p>
<p>Он, с содроганием доглатывая остывший чай: </p>
<p>- А чччерт их знает! </p>
<p>----------</p>
<p>Топота и грохота. Это национальности возвращаются с кормежки. Подкрепившись кониной, за вырезки. (Лучше бы вырезку, а? Кстати, до революции, руку на сердце положа не только не отличала вырезку от требухи, крупы от муки не отличала! И ничуть не жалею.) </p>
<p>Товарищ Иванов, озабоченно: - Товарищ Эфрон, товарищ Мр может зайти, спровадим-ка поскорей наше барахло. Сгребает) - "Продвижение Красной Армии. Стеклова ставим... "Ликвидация безграмотности"... "Долой белогвардейскую сволочь" - Это вам - "Буржуазия орудует"... Опять вам... "Все на красный фронт"... Мне... "Обращение Троцкого к войскам"... Мне... "Белоподкладочники и бслогвар"... Вам... </p>
<p>"Приспешники Колчака"... Вам... "Зверства белых"... Вам... Потопаю в белизне. Под локтем -  Мамонтов, на коленях - Деникин, у сердца - Колчак. </p>
<p>- Здравствуй, моя "белогвардейская сволочь"! </p>
<p>Строчу со страстью. </p>
<p>- Да что же вы, товарищ Эфрон, не кончаете? Газету, No, число, кто, о чем, - никаких подробностей! Я сначала было тоже так - полотнищами, да Мр наставил: бумаги много изводите. </p>
<p>- А Мр верит? </p>
<p>- Во что? </p>
<p>- Во все это. </p>
<p>- Да что тут верить! Строчи, вырезай, клей... </p>
<p>- И в Лету - бух! Как у Пушкина. </p>
<p>- А Мр очень образованный человек, я все еще не потерял надежду... </p>
<p>- Представьте, мне тоже кажется! Я с ним недавно встретилась у виселицы... фу ты, Господи! - У вешалки: все эти "белогвардейские зверства" в голове... Четверть первого! Ничего, даже как-то умно поглядел... Так вы надеетесь? </p>
<p>- Как-нибудь вечерком непременно затащу его в клуб эсперантистов. </p>
<p>- Аспирант в эсперанты? </p>
<p>Espere, enfant,demain! Еt рuis, demain еnсоrе... </p>
<p>Еt рuis touyours demain... Crоуоns еn 1'ауеniг </p>
<p>Еsреre! Еt сhаquе fois que se leve 1'aurore </p>
<p>Sоуоns la. Роur рriеr соmmе Dieu роur nоus benir </p>
<p>Реut-etrе... </p>
<p>Ламартина стих. Вы понимаете по-французски? </p>
<p>- Нет, но представьте себе, очень приятно слушать. Ах, какой бы из вас, товарищ Эфрон, эсперантист... </p>
<p>- Тогда я еще скажу, Я в 6-ом классе об этом сочинение писала: </p>
<p>" A une jeune fille qui avait raconte con reve" </p>
<p>Un baiser... sur le front! Un baiser- meme en reve </p>
<p>Mais de mon triste front le frais baiser s'enfuit... </p>
<p>Mais de l'ete jamais ne revendra la seve, </p>
<p>Mais l'aurore jamais n etreindrera la nuit </p>
<p>----------</p>
<p>* Надейся, дитя, завтра! И потом - завтра-опять... </p>
<p>И потом - всегда - завтра... Будем верить в будущее. </p>
<p>Надейся! И всякий раз, как заря начинает вставать, </p>
<p>Будем просить, чтобы Бог благословил нас. </p>
<p>Может быть... (фр). </p>
<p>2 "Девушке, рассказавшей свой сон". </p>
<p>Поцелуй... в лоб! Поцелуй - лишь во сне! </p>
<p>Но недавний поцелуй слетает с моего грустного лба... </p>
<p>Но из лета никогда не вернуться живительному соку, </p>
<p>И заря никогда не одолеет ночь (фр.). </p>
<p>---------</p>
<p>Вам нравится? (И, не давая ответить) - Тогда я вам еще дальше скажу: </p>
<p>Un baiser sur le front! Tout mon etre frisonne, </p>
<p>On dirant que mon sang va remonter son cours... </p>
<p>Enfant! - ne dites plus Vos rever a personne </p>
<p>Et ne reves jamais ...ou bien - reves toujors! </p>
<p>Правда, пронзает? Тот француз, которому я писала это сочинение, был немножко в меня... Впрочем) вру; это была француженка, и я была в нее.. </p>
<p>- Товарищ Эфрон! (Шепот почти над ухом. Вздрагиваю. За плечом мой "белый негр", весь красный. В руке хлеб.) - Вы не обедали, может хотите? Только предупреждаю, с отрубями... </p>
<p>- Но вам же самой, я так смущена... </p>
<p>- А вы думаете... (морда задорная, в каждой бараньей кудре - вызов)... я его на Смоленском покупала? Мне Филимович с Восточного стола дал, пайковый, сам не ест. Половину съела, половину вам. Завтра еще обещал. А целоваться все равно не буду! </p>
<p>------------</p>
<p>Озарение: завтра же подарю ей кольцо - то, тоненькое с альмандином. Альмандин - Алладин - Альманзор - Альгамбра __ ...с альмандином. Она хорошенькая, и ей нужно. А я все равно не сумею продать.) </p>
<p>-----------</p>
<p>Дон. - Дон. - Не река-Дон, а звон. Два часа. И - новое озарение: сейчас придумаю срочность и уйду. Про белогвардейцев сейчас кончу - и уйду. Быстро и уже без лирических отступлений (я - вся такое отступление!) осыпаю серую казенную бумагу перлами своего почерка и виперами своего сердца Только ять выскакивает, контрреволюционное, в виде церковки с куполом - Ять!!! "Товарищ Керженцев кончает свою статью пожеланием генералу Деникину верной и быстрой виселицы. Пожелаем же и мы, в свою очередь, товарищу Керженцеву"... </p>
<p>- Сахарин! Сахарин! На сахарин запись! - Все вскакивают. Надо воспользоваться чужим сластолюбием в целях своего свободолюбия. Вкрадчиво и нагло подсовываю Иванову свои вырезки Поцелуй в лоб! Все мое существо дрожит, И кажется, кровь возобновляет свой круг... Дитя! - Не рассказывайте Ваших снов никому. И не грезьте никогда - или- мечтайте всегда] (фр. ) Накрываю половинкой бело-негрского хлеба. (Другая половинка - детям.) </p>
<p>- Товарищ Иванов, я сейчас уйду. Если Мр спросит, скажите, в кухне, воду пью. </p>
<p>- Идите, идите. </p>
<p>Сгребаю черновую с Казановой, кошелку с 1 ф соли... и боком, боком... </p>
<p>- Товарищ Эфрон! - нагоняет меня уже возле рыцарей. - Я завтра совсем не приду. Очень бы вас просил, приходите - ну - хотя бы к 10 '/2 часам. А послезавтра, тогда, совсем не приходите, Вы меня крайне выручите. Идет? </p>
<p>- Есть! </p>
<p>Тут же, при недоумевающих швейцарах, молодцевато отдаю честь, и гоном гоном - белогвардейской колоннадой, по оснеженным цветникам, оставляя за собой и национальности, и сахарин, и эсперанто, и Наташу Ростову -- к себе, к Але, к Казанове: домой! </p>
<p>--------------</p>
<p>Из "Известий": </p>
<p>"Господство над морем - господство над миром!" </p>
<p>(Упоена как стихом.) </p>
<p>--------------</p>
<p>9/23 января (Известия Ц.И.К. "Наследник"). </p>
<p>Кто-то читает: "Малолетний сын Корнилова, Георгий, назначен урядником в Одессе". </p>
<p>Я, сквозь общий издевательский хохот, невинно: </p>
<p>- Почему урядником? Отец же не служил в полиции! </p>
<p>(А в груди клокочет.) </p>
<p>Чтец: - Ну там, знаете, они все жандармы! </p>
<p>(Самое трогательное, что ни коммунист, ни я в ту минуту и не подозревали о существовании казачьих урядников.) </p>
<p>---------------</p>
<p>В нашем Наркомнаце есть домашняя церковь, - соллогубовская, конечно. Рядом с моей розовой залой. Недавно с "белым негром" прокрались. Тьма, сверкание, дух как из погреба. Стояли на хорах. "Белый негр" крестился, я больше думала о предках (привидениях!). В церкви мне хочется молиться только, когда поют. А Бога в помещении вообще не чувствую. </p>
<p>Любовь - и Бог. Как это у них спевается? (Любовь, как стихия любовного, Эрос земной.) Кошусь на своего белого негра; молится, глаза невинные. С теми же невинными глазами, теми же моленными устами... </p>
<p>Если бы я была верующей и если бы я любила мужчин, это во мне бы дралось, как цепные собаки. </p>
<p>Отец моего "белого негра" служит швейцаром в одном из домов (дворцов), где часто бывает Ленин (Кремль). И мой "белый негр", часто бывая на службе у отца, постоянно видит Ленина. - "Скромный такой, в кепке". </p>
<p>Белый негр - белогвардеец, то есть, чтобы не смешивать: любит белую муку, сахар и все земные блага. И, что уже серьезнее, горячо и глубоко богомолен. </p>
<p>- Идет он мимо меня, М И, я: "Здрасьте, Владимир Ильич!" - а сама (дерзко-осторожный взгляд вокруг: - Эх, что бы тебя, такого-то, сейчас из револьвера! Не грабь церквей! (разгораясь): - И знаете, М И, так просто, - вынула револьвер из муфты и ухлопала!.. (Пауза). - " Только вот стрелять не умею... И папашу расстреляют... </p>
<p>Попади бы мой негр в хорошие руки, умеющие стрелять, и умеющие учить стрелять, и, что больше, - умеющие губить и не жалеть - а--эх!.. </p>
<p>-----------------</p>
<p>Есть у нас в комиссариате одна старая дева - тощая - с бантом влюбленная в своих великовозрастных братьев-врачей, достающая им по детским карточкам шоколад, - проныра, сутяга, между прочим, знающая языки ("такая семья"), и т. д. Когда она слышит о чьей-нибудь болезни, то - с непоколебимой уверенностью - и точно отрубая что-то рукой - определяет: "Заразилась или "Заразился", смотря по тому, идет ли речь о лице женского или мужского пола. </p>
<p>Тиф или ишиас - у нее все слис. </p>
<p>Стародевический психоз. </p>
<p>----------------</p>
<p>А есть другая - пухлая, сырая, бабушкина внучка, подружка моего белого негра, провинциалочка. Это совсем трогательная девочка. Только недавно приехала из Рыбинска. Дома остались бабушка и братец. Двойной и неистощимый кладезь блаженств. </p>
<p>- Наша бабушка такая: маленьких детей но выносит. Грудного нипочем на руки не возьмет: запах, говорит, от них и беспокойство. Ну, а подрастут ничего. Нарядит, научит. Меня с шестого года растила. "Кушать хочешь?" "Хочу" - "Ну, иди на кухню, смотри, как обед готовится". Так я с десяти лет уж решительно все умела (оживляясь): не только пироги там, котлеты, - и паштеты, и заливное, и торты... Так же и с шитьем: "Ты девочка, тебе женщиной быть, хозяйкой, детей-мужа обшивать". Я - бегать, она меня за ручку да на скамеечку: "платки подрубай", "полотенца меть", а война началась - на раненых. Сама кроила, сама шила. Потом папаша женился - сиротка я - братец народился, все приданое ему сама... Все пеленки с меточками, гладью - А одеяльце его, в чем гулять выносят, так все моим кружевом обшито, в четыре пальца, кремовое... (Блаженно) - Ведь бабушка меня и вязать и гладью... Пяльцы мне собственные заказала... Мы богато жили! А все сама! И бабушка сама, и я сама... Я не могу, чтобы руки зря лежали! </p>
<p>Смотрю на руки: ручки: золотые! Маленькие, пухлые: стройные востроватые пальчики. Крохотное колечко с бирюзинкой. Был жених, недавно расстрелян в Киеве. </p>
<p>- Мне его приятель писал, тоже студент-медик. Выходит мой Коля из дому, двух шагов не прошел - выстрелы. И прямо к его ногам человек падает. В крови. А Коля - врач, не может же он раненого оставить. Оглянулся: никого. Ну и взял, стащил к себе в дом, три дня выхаживал. - Офицер белый оказался. - А на четвертый пришли, забрали обоих, вместе и расстреляли... </p>
<p>Ходит в трауре. Лицо из черноты землисто-серое. Недоедание, недосыпание, одиночество. Тошная, непонятная, непривычная работа в Комиссариате. Призрак жениха. Беспризорность. </p>
<p>Бедная тургеневская мещаночка! Эпическая - сиротка русских сказок! Ни в ком, как в ней, я так не чувствую великого сиротства Москвы 1919 г. Даже в себе. </p>
<p>Недавно заходила ко мне, стояла над моими развороченными сундуками: студенческий мундир, офицерский френч, сапоги, галифе, - погоны, погоны, погоны... - Марина Ивановна, вы лучше закройте. Закройте и замок повесьте. Пыль набивается, летом моль съест... Может, еще вернется... </p>
<p>И, задумчиво разглаживая какой-то беспомощный рукав: </p>
<p>- Я бы так не могла. Совсем как человек живой... Я и сейчас плачу... </p>
<p>--------------------</p>
<p>Недавно были с ней в оперетке: она, "белый негр" и я (в первый раз в жизни). Напевы милые, стихи плохие. Сух и жесток русский язык в польских устах. Но... какая-то любовь, но... вне селедок и кошелок, но... свет, смех, жест! </p>
<p>Убожество? Но мне чем хуже - тем лучше. "Настоящее искусство" меня бы сейчас оскорбило. Все требования бы встали: "я не скот!" </p>
<p>А так - подделка за подделку: после фарса советского - полусветский фарс </p>
<p>-----------------</p>
<p>Два слова еще о моей "невесте". С глазами, заплаканными по жениху (чудесные, карие), часами и жалобно выматывает себе и окружающим душу: "Я так люблю все жирное и сладкое... Я раньше гораздо полнее была... Я без сливочного масла жить не могу... Мне мороженая картошка в рот не идет"... </p>
<p>-------------------</p>
<p>О ты, единственное блюдо </p>
<p>Коммунистической страны! </p>
<p>(Стих о вобле в меньшевицкой газете "Всегда вперед"). </p>
<p>-------------------</p>
<p>Мой помощник. </p>
<p>Наш стол обогатился новым сотрудником (собездельником было бы точней). Богатырь, малиновый налив, волжанин. Вечно и зверски голоден. За обедом безнадежно просит надбавки: молча подставленная тарелка кротко и упорно вопиет. Ест все. </p>
<p>Собой красавец: восемнадцать лет, румянец такой, что жарко рядом сидеть: пещь! Безбород и безус. Робок. Боится двинуться - знает, что сокрушит. Боится кашлянуть - знает, что оглушит. Робоcть и кротость великана. У меня к нему нежность, как к огромному теленку: безнадежная, потому что дать - нечего. </p>
<p>Узрев его впервые у стола - уральского ведмедя над кружевом "Известий", мы с Ивановым одновременно усмехнулись. Что думал Иванов - не знаю, я же в ту секунду знала: "Завтра не приду, и послезавтра не приду, и после-послезавтра не приду. 5уду стирать и писать". </p>
<p>Не приходила не три дня, а шесть. На седьмой являюсь. Стол чист - ни одной вырезки: как языком слизано. Иванова ни признака. Медведь, расставив локти, один царствует. </p>
<p>Я, обеспокоенно: </p>
<p>- А где Иванов? Где вырезки? </p>
<p>Медведь, сияя: </p>
<p>- Иванова я с тех пор в глаза не видал! Я здесь целую неделю один восседал. </p>
<p>Я, в ужасе: </p>
<p>- Но вырезки? Журнал вели? Он, блаженно: - Какое- журнал! Все в корзине! Попытался было - перо плохое, бумага праховая, пишу - сам не разбираю. И такой сон на меня напал... К весне, должно быть. </p>
<p>(Я, мысленно; "Врешь, медведь, к зиме"!) </p>
<p>Он, продолжая: </p>
<p>- Ну, думаю, была-не была! Сгреб это я их, простыни-то эти, и в корзину. Утром прихожу - пусто. Должно быть, уборщица сожгла. И каждый день так. Маленькие все целы, для вас берег. </p>
<p>Выдвинут ящик: сонм белых бабочек! </p>
<p>И я, обольщенная строчкой и уже оторвавшись: мысленно: </p>
<p>"Сонм белых бабочек! Раз, два... четыре... </p>
<p>( - нет! - ) </p>
<p>Сонм белых девочек! раз, две, четыре... </p>
<p>Сонм белых девочек - да нет - в эфире </p>
<p>Сонм белых бабочек! Прелестный сонм </p>
<p>Великих маленьких княжон... </p>
<p>и, огрызаясь, к "сотруднику": </p>
<p>- Сейчас мы все это восстановим... (мысленно; кроме великих княжон!) разберите хронологически. </p>
<p>Он: - Как это? </p>
<p>Я:- По числам. Ну, 5"ое февраля. Римское II - это февраль, Вам ясно? 1 - январь, II - февраль... </p>
<p>Не дышит и не мигает. </p>
<p>-Тогда, постойте... Тогда просто пишите письмо домой. Берите перо и пишите: "Милая мама, мне здесь очень скучно и голодно"... в этом роде, или наоборот: "Мне здесь очень весело и сытно". Потому что, иначе она огорчится. А я сейчас буду восстанавливать статьи Стеклова и Керженцева. </p>
<p>Он, восхищенно: - Из головы?! </p>
<p>Я: - Не из сердца же! </p>
<p>И, махом: "В статье от 5-го февраля 1919 г. "Бслогвардейщина и белый слон"' товарищ Керженцев утверждает"... </p>
<p>-------------------</p>
<p>Перекочевываем на новое пепелище, - из дома Ростовых на Иерусалимское подворье. Целых десять дней перебираемся. Докрадываем остатки ростовско-соллогубовского добра. Я взяла себе на память тарелку с гербом. В кирпично-красном поле - ' Никогда не существовавшей' (примеч. М. Цветаевой), борзая. Лирическая кража, даже рыцарская: тарелка не глубокая и не мелкая, по нынешнему времени - явно для полужидкой воблы) а дома у меня на ней будет стоять чернильница. </p>
<p>Бедные соллогубовские эльзевиры! В раскрытых ящиках! Под дождем! Пергаментные переплеты, французские витиеватые литеры... Свозят возами. Библиотечной комиссией заведует Брюсов Везут: диваны, комоды, люстры. Рыцари мои остаются. Вписанные в стену портреты, кажется, тоже. На месте - дележ. Ревностный спор "столов". </p>
<p>- Это нашему заведующему! " </p>
<p>-Нет, нашему! </p>
<p>- У нас стол карельской березы, к нему и кресло. </p>
<p>- Вот именно потому, что у вас стол, у нас будет кресло! </p>
<p>- Но нельзя же разбивать гарнитур! </p>
<p>Я, сентенциозно: </p>
<p>- Можно разбивать только головы! </p>
<p>"Столы" бескорыстны, - мы все равно ничего не получим. Все в кабинеты заведующих, влетает мой белый негр: </p>
<p>- Товарищ Эфрон! Если бы вы знали, как у Ц-лсра хорошо! Секретер красного дерева, ковер, бронзовые 6ра! Точно в старое время! Хотите, посмотрим? </p>
<p>Бежим через этажи. Комнаты No Отдел такой-то... Кабинет заведующего. Входим, Негр торжествующе: </p>
<p>- Ну? </p>
<p>- Ему бы подушку под ноги и болонку... </p>
<p>- Будет с него и кота! </p>
<p>В глазах веселящийся бес. </p>
<p>- Товарищ Эфрон! Поймаем ему кота! Тут в 18-ой квартире есть. А? Я, лицемерно: </p>
<p>- Но он здесь все загадит. </p>
<p>- Вот этого-то я и хочу! Громилы проклятые! </p>
<p>Через три минуты кот выкраден и заперт. "Служба" кончена. Летим, родства не помня, со всех шести этажей. </p>
<p>- Товарищ Эфрон! Малиновая оттоманка-то, а? </p>
<p>- А графинины ковры-то, а? Вдогон диаболнческое мяуканье мстителя. </p>
<p>- ---------------</p>
<p>Три насущных М. </p>
<p>- Ну, как довезли картошку? </p>
<p>- Да ничего, муж встретил. </p>
<p>- Вы знаете, надо в муку прибавлять картошку: 2/3 картошки, 1/3 муки. </p>
<p>- Правда? Нужно будет сказать матери. </p>
<p>У меня: ни матери, ни мужа, ни муки. </p>
<p>---------------</p>
<p>Мороженая картошка. </p>
<p>- Товарищ Эфрон! Картошку привезли! Мороженая! </p>
<p>Узнаю, конечно, позже всех, но дурные вести - всегда слишком рано. </p>
<p>"Наши" уехали в экспедицию, сулили сахарные россыпи и жировые залежи, проездили два месяца и привезли... мороженую картошку! По три пуда на брата. Первая мысль: как довезти? вторая: как съесть? Три пуда гнили. </p>
<p>Картошка в подвале, в глубоком непроглядном склепе. Картошка сдохла, и ее похоронили, а мы, шакалы, разроем и будем есть. Говорят, привезли здоровую, но потом вдруг кто-то "запретил", а пока запрет сняли, картошка, сперва замерзнув, затем оттаяв, сгнила. На вокзале пролежала три недели. </p>
<p>Бегу домой за мешками и санками. Санки - Алины, детские, бубенцовые, с синими вожжами, - мой подарок ей из Владимирского Ростова. Просторное плетение корзиночкой, спинка обита кустарным ковром. Только двух собак запрячь - и айда! - в северное сияние... </p>
<p>Но собакой служила я, северное сияние же оставалось позади: ее глаза! Ей тогда было два года, она была царственна. ("Марина, подари мне Кремль!" пальцем указывая на башни.) Ах, Аля! Ах, санки по полуденным переулкам! Моя тигровая шуба (леопард? барс?), которую Мандельштам, влюбившись в Москву, упорно величал боярской. Барс! Бубенцы! </p>
<p>У подвала длинный черед. Обмороженные ступени лестницы, Холод в спине: как втащить? Свои руки, - в эти чудеса я верю, но три пуда вверх! По тридцати упирающимся и отбрасывающим ступеням! Кроме того, один полоз сломан. Кроме того, я не уверена в мешках. Кроме всего, я так веселюсь, что - умри! - не помогут. </p>
<p>Впускают партиями: по десяти человек. Все - парами, мужья прибежали со своих служб, матери приплелись. Оживленные переговоры, планы: тот обменяет, этот два пуда насушит, третий в мясорубку пропустит (это три пуда-то?!) есть собираюсь, очевидно, только я. </p>
<p>- Товарищ Эфрон, добавочные брать будете? На каждого члена семьи полпуда. У вас сеть удостоверение на детей? </p>
<p>Кто-то: </p>
<p>- Не советую! Там одна слизь осталась. </p>
<p>Кто-то еще: </p>
<p>- Загнать можно! </p>
<p>Продвигаемся. Охи, выдохи, временами - смех: в темноте чьи-то руки встретились: мужская и женская. (Мужская с мужской - не смешно.) Кстати, откуда это веселяшее действие Эроса на малых сих? Вызов? Самооборона? Скудость средств выявления? Робость под прикрытием легкости? Дети ведь, испугавшись, тоже часто смеются. "L'аmour n еst ni joyeux tendre". </p>
<p>А может быть- вернее всего - никакого аmоur, просто неожиданность: мужская с мужской - ругань- мужская с женской - смех. Неожиданность и безнаказанность. </p>
<p>Говорят о предстоящем суде над сотрудниками, представили огромные счета и на закупленное и на прожитое : какие-то постои, подводы, извозчики... Себе, конечно, нахватали всего. </p>
<p>- Вы заметили, как такой-то отъелся? </p>
<p>- А такой-то? Щеки лопаются! </p>
<p>Впустили. Навстречу ошалелая вереница санок. Полозья по ногам. Окрики. Тьма. Идем по лужам. Запах поистине тлетворный. </p>
<p>- Да посторонитесь же!!! </p>
<p>- Товарищ! Товарищ! Мешок лопнул! </p>
<p>Хлипь. Хлябь. Ноги уходят по щиколку. Кто-то, тормозя весь цуг, яростно разувается: валенки насквозь' Я давно уже не чувствую ног. -Да свет-то когда-нибудь - будет?! </p>
<p>- Товарищи! Удостоверение потеряла! Ради всего святого - спичку! Вспыхивает. Кто-то на коленях, в воде, беспомощно разгребает слизь </p>
<p>- А вы в карманах поищите! - Вы, может, дома забыли?   Да разве тут найдешь?! - Продвигайтесь! Продвигайтесь! Товарищи, встречная партия! Поберегись!!! </p>
<p>И - прогал. Прогал и водопад. Квадратная дыра в потолке сквозь которую дождь и свет. Хлещет, как из дюжины труб. - Потонем! - Прыжки, скачки, кто-то мешок упустил, у кого-то в проходе санки завязли. - Господи! </p>
<p>------------</p>
<p>Картошка на полу: заняла три коридора. В конце более защищенном, менее гнилая. Но иного пути к ней, кроме как по ней же нет. И вот: ногами, сапогами. Как по медузьей горе какой-то. Брать нужно руками: три пуда. Но оттаявшая слиплась в чудовищные гроздья. Я без ножа. И вот, отчаявшись (рук не чувствую) - Любовь - не веселье и нежность (фр.), какую попало: раздавленную, мороженую, оттаявшую... Мешок уже не вмещает. Руки, окончательно окоченев, не завязывают. Пользуясь темнотой, начинаю плакать, причем тут же и кончаю. </p>
<p>- На весы! На весы! Кому на весы?! </p>
<p>Взваливаю, тащу. </p>
<p>Развешивают два армянина, один в студенческом, другой в кавказском. Белоснежная бурка глядит пятнистой гиеной. Точно архангел коммунистического Страшного Суда! (Весы заведомо врут!) </p>
<p>- Товарищ барышня! Не задерживай публику! </p>
<p>Ругань, пинки. Задние напирают. Я загромоздила весь проход. Наконец, кавказец, сжалившись - или рассердившись, откатывает мой мешок ногой. Мешок слабо завязанный, рассыпается. Клюканье. Хлипанье. Терпеливо и не торопясь подбираю. </p>
<p>----------------</p>
<p>Обратный путь С картошкой. (Взяли только два пуда, третий утаили.) Сначала беснующимися коридорами, потом сопротивляющейся лестницей, слезы или пот на лице, не знаю. </p>
<p>И не знаю, дождь иль слезы </p>
<p>на лице горят моем... </p>
<p>Может, и дождь! Дело не в этом! Полоз очень слаб, расщепился посредине, навряд ли доедем. (Не я везу санки, вместе везем. Санки - сподвижник по беде, а беда - картошка. Собственную беду везем! ) </p>
<p>Боюсь площадей. Арбатской не миновать. Можно было с Пречистенского переулками, но там спуталась бы. Ни снега, ни льда: везу по воде, местами по сухому. Задумчиво любуюсь на булыжники, уже розовые.. </p>
<p>- О, как все это я любила! </p>
<p>Вспоминаю Стаховича. Увидь он меня сейчас, я бы неизбежно сделалась для него предметом гадливости. Все, вплоть до лица, в подтеках. Я не лучше собственного мешка. Мы с картошкой сейчас - одно. </p>
<p>- Да куда ты пре-ешь! Нешто это можно - прямо на людей ! Буржуйка бесхвостая! </p>
<p>- Конечно, бесхвостая, - только черти хвостатые! </p>
<p>Кругом смех. Солдат, не унимаясь: </p>
<p>- Ишь, шляпку нацепила! А морду-то умыть... </p>
<p>Я, в тон, указывая на обмотки: </p>
<p>- Ишь, тряпки нацепил! </p>
<p>Смех растет. Я, не желая упустить диалога, останавливаюсь, якобы поправляя мешок. </p>
<p>Солдат, расходясь: </p>
<p>- Высший класс называется! Интеллихенция! Без прислуги лица умыть не могут! </p>
<p>Какая-то баба, визгливо: - А ты мыла дай! Мыло-то кто измылил? Почем мыло-то на Сухаревой, знаешь? </p>
<p>Кто-то из толпы: </p>
<p>- Чего ему знать? Ему казенное идет! А вы, барышня, картошку несете? </p>
<p>- Мороженую. На службе дали. </p>
<p>- Известно, мороженую- хорошая-то самим нужна! Подсобить, что ли? </p>
<p>Толкаю вожжи напрягаются, еду. Пощади голос бабы ... солдату: </p>
<p>- Что ж она, что в шляпе, не человек, что ли? </p>
<p>Рас-су-ди-ил! </p>
<p>------------</p>
<p>Итог дня: два чана картошки. Едим все: Аля, Надя, Ирина, я, Надя Ирине, лукаво: </p>
<p>- Кушай, Ирина, она сладкая, с сахаром. </p>
<p>Ирина, тупясь и отворачиваясь: - Ннне... </p>
<p>---------------</p>
<p>20 марта, Вместо "Монпленбеж", задумавшись, пишу "Монплэзир" (Мопр1аisir вроде маленького Версаля XVIII в ). </p>
<p>Благовещение 1919 г. </p>
<p>Цены: </p>
<p>1 ф муки-- 35 р </p>
<p>1 ф картошки - 10 р </p>
<p>10 ф моркови - 7 р 50 к </p>
<p>1 ф луку - 15 р </p>
<p>селедка -. 25 р </p>
<p>(Жалованье - ставки у нас еще не прошли - 775 руб в месяц.) </p>
<p>---------------</p>
<p>25-го апреля 1919 г. </p>
<p>Ухожу из Комиссариата. Ухожу потому что не могу составить классификации. Пыталась, из жил лезла, - ничего. Не понимаю Не понимаю, чего от меня хотят: "Составьте, сопоставьте, рассортируйте... Под каждым делением - подразделение". Все в одно слово, как спелись. Опросила всех: от заведующего отделом до одиннадцатилетнего курьера - "Совсем просто". И, главное, никто не верит, что не понимаю, смеются. </p>
<p>Наконец, села к столу, обмакнула перо в чернила, написала: ЭПИЛОГ: </p>
<p>7-го июля 1919 г. </p>
<p>Вчера читала во "Дворце Искусств" (Поварская, 53, д Соллогуба, моя бывшая служба) - "Фортуну". Меня встретили хорошо, из всех читавших - одну рукоплесканиями. (Оценка не меня, а публики.) </p>
<p>Читали, кроме меня: Луначарский - из швейцарского поэта Карла Мюллера, переводы; некий Дир Туманный ~ свое собственное, т. е. Маяковского, - много Даров Туманных и сплошь Маяковский! Луначарского я видела в первый раз. Веселый, румяный, равномерно и в меру выпирающий из щеголеватого френча. Лицо средне-интеллигентское: невозможность зла. Фигура довольно круглая, но "легкой полнотой" (как Анна Каренина). Весь налегке. Слушал, как мне рассказывали, хорошо, даже сам шипел, когда двигались. Но зала была приличная. </p>
<p>"Фортуну" я выбрала из-за монолога в конце" </p>
<p>...Так нам и надо за тройную ложь </p>
<p>Свободы, равенства и братства! </p>
<p>Так отчетливо я никогда не читала. </p>
<p>...И я, Лозэн, рукой белей чем снег. </p>
<p>Я подымал за чернь бокал заздравный! </p>
<p>И я, Лозэн, вещал, что полноправны </p>
<p>Под солнцем дворянин и дровосек! </p>
<p>Так ответственно я никогда не дышала. (Ответственность! Ответственность! Какая услада сравнится с тобой! И какая слава?! Монолог дворянина - в лицо комиссару, - вот это жизнь! Жаль только, что Луначарскому, а не... хотела написать Ленину, но Ленин бы ничего не понял, а не всей Лубянке, 2!) </p>
<p>Чтению я предпослала некое введение: кем был Лозэн, кем стал и от чего погиб. </p>
<p>По окончании стою одна, с случайными знакомыми. Если бы не пришли, одна. Здесь я такая же чужая, как среди квартирантов дома, где живу пять лет, как на службе, как когда-то во всех семи русских и заграничных пансионах и гимназиях, где училась, как всегда - везде </p>
<p>--------</p>
<p>Читала в той самой розовой зале, где служила. Люстра просияла (раньше была в чехле). Мебель выплыла. Стены прозрели бабками. (И люстры, и мебель, и прабабки, и предметы роскоши, и утварь . - . вплоть до кухонной посуды, -все обратно отбито "Дворцом Искусств" у Наркомнаца. Плачьте, заведующие!) </p>
<p>В одной из зал - прелестная мраморная Психея. Настороженность души и купальщицы. Много бронзы и много тьмы. Комнаты насыщенны. Тогда, в декабре, они были голодные: голые. Такому дому нужны вещи. Вещи здесь меньше всего вещественность. Вещь непродажная - уже знак. А за знаком - неминуемо смысл. В таком доме они - смыслы. </p>
<p>----------</p>
<p>Поласкалась к своим рыцарям. </p>
<p>-----------</p>
<p>14-го июля 1919 г. </p>
<p>Третьего дня узнала от Бта, что заведующий "Дворцом Искусств". Ров, оценил мое чтение "Фортуны" - оригинальной пьесы, нигде не читанной, чтение длилось 45 мин, может больше, в 60 руб. </p>
<p>Я решила отказаться от них - публично - в следующих выражениях: "60 руб эти возьмите себе - на 3 ф картофеля (может быть, еще найдете по 20 руб!) - или на 3 ф малины - или на 6 коробок спичек, а я на свои 60 руб пойду у Иверской поставлю свечку за окончание строя, при котором так оценивается труд". </p>
<p>Москва, 1918-1919 </p>
</section>
</body>
</FictionBook>
