<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink" xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0"><description> <title-info> <genre>prose_classic</genre> <author><first-name>Марина</first-name><middle-name>Ивановна</middle-name><last-name>Цветаева</last-name><id>f927aeef-fb11-102b-99a2-0288a49f2f10</id></author><book-title>Нездешний вечер</book-title> <annotation><p>Проза поэта о поэтах... Двойная субъективность, дающая тем не менее максимальное приближение к истинному положению вещей.</p>
</annotation> <coverpage> <image l:href="#cover3.jpg"/></coverpage> <lang>ru</lang> <sequence name="Мемуарная проза"/></title-info> <document-info> <author> <first-name/> <last-name/> </author> <program-used>FB Editor v2.0</program-used> <date value="2008-12-19">19 December 2008</date> <src-url>http://litres.ru</src-url> <id>00d44ce3-1d6a-102c-96f3-af3a14b75ca4</id> <version>1.0</version> <history><p>v 1.0</p>
</history> </document-info> <publish-info> <book-name>Марина Цветаева. Пленный дух</book-name> <publisher>Азбука</publisher> <city>Москва</city> <year>2004</year> <isbn>5-352-00716-2</isbn> <sequence number="00" name="Азбука-классика (pocket-book)"/> </publish-info> </description><body><title><p>Марина Цветаева</p>
<p>Нездешний вечер</p>
</title><section><p>Над Петербургом стояла вьюга. Именно – стояла: как кружащийся волчок – или кружащийся ребенок – или пожар. Белая сила – уносила.</p>
<p>Унесла она из памяти и улицу и дом, а меня донесла – поставила и оставила – прямо посреди залы – размеров вокзальных, бальных, музейных, сновиденных.</p>
<p>Так, из вьюги в залу, из белой пустыни вьюги – в желтую пустыню залы, без промежуточных инстанций подъездов и вводных предложений слуг.</p>
<p>И вот, с конца залы, далекой – как в обратную сторону бинокля, огромные – как в настоящую его сторону – во весь глаз воображаемого бинокля – глаза.</p>
<p>Над Петербургом стояла вьюга и в этой вьюге – неподвижно как две планеты – стояли глаза.</p>
<subtitle>* * *</subtitle><p>Стояли? Нет, шли. Завороженная, не замечаю, что сопутствующее им тело тронулось, и осознаю это только по безумной рези в глазах, точно мне в глазницы вогнали весь бинокль, краем в край.</p>
<p>С того конца залы – неподвижно как две планеты – на меня шли глаза.</p>
<p>Глаза были – здесь.</p>
<p>Передо мной стоял – Кузмин.</p>
<subtitle>* * *</subtitle><p>Глаза – и больше ничего. Глаза – и все остальное. Этого остального было мало: почти ничего.</p>
<subtitle>* * *</subtitle><p>Но голос не был здесь. Голос точно не поспел за глазами, голос шел еще с того конца залы – и жизни, – а, может быть, я, поглощенная глазами, не поспевала? – первое чувство от этого голоса: со мной говорит человек – через реку, а я, как во сне, все-таки слышу, как во сне – потому что это нужно – все-таки слышу.</p>
<p>...Мы все читали ваши стихи в “Северных Записках”... Это была такая радость. Когда видишь новое имя, думаешь: еще стихи, вообще стихи, устное изложение чувств. И большею частью – чужих. Или слова – чужие. А тут сразу, с первой строки – свое, сила. “Я знаю правду! Все прежние правды – прочь!”... И это мы почувствовали – все.</p>
<p>– А я пятнадцати лет читала ваше “Зарыта шпагой – не лопатой – Манон Леско!”. Даже не читала, мне это говорил наизусть мой вроде как жених, за которого я потом не вышла замуж, именно потому, что он был – лопата: и борода лопатой, и вообще...</p>
<p>Кузмин, испуганно:</p>
<p>– Бо-ро-да? Бородатый жених? Я, сознавая, что пугаю:</p>
<p>– Лопатный квадрат, оклад, а из оклада бессовестно-честные голубые глаза. Да. И когда я от него же узнала, что есть такие, которых зарывают шпагой, такие, которые зарывают шпагой – “А меня лопатой – ну нет!”... И какой в этом восхитительный, всего старого мира – вызов, всего того века – формула: “Зарыта шпагой – не лопатой – Манон Леско!”. Ведь все ради этой строки написано?</p>
<p>– Как всякие стихи – ради последней строки.</p>
<p>– Которая приходит первой.</p>
<p>– О, вы и это знаете!</p>
<subtitle>* * *</subtitle><p>О Кузмине в Москве шли легенды. О каждом поэте идут легенды, и слагают их всё та же зависть и злостность. Припев к слову Кузмин был “жеманный, мазаный”.</p>
<p>Жеманности не было: было природное изящество чужой особи, особое изящество костяка (ведь и скелет неравен скелету, не только души!), был отлетающий мизинец чаепития – так в XVIII веке держал шоколадную чашку освободитель Америки Лафайет, так в Консьержерии из оловянной кружки пил наимужественнейший поэт Андрей Шенье – были, кроме личного изящества костяка – физическая традиция, физический пережиток, “манерность” – рожденная.</p>
<p><emphasis><strong>Была – севрская чашка.</strong></emphasis></p>
<p>Был в Петербурге XX века – француз с Мартиники – XVIII-го.</p>
<p>О “мази” же. Мазь – была. Ровная, прочная, темно-коричневая, маврова, мулатова, Господо-Богова. Только не “намазан” был, а – вымазан, и даже – выварен: в адовом ли кофе лирической бессонницы, в ореховом ли настое всех сказок, в наследственной ли чужеземной прикрови – не знаю. Знаю только, что ровнее и коричневее, коричневое – и ровнее – и роднее – я краски <emphasis><strong>на лице </strong></emphasis>не видела. Разве на лице нашего шоколадного дома в Трехпрудном.</p>
<p>Но из этого кофейного цыганского навара, загара, идет на меня другое родное сияние: серебро. Костюм был серебряный, окружение сновиденно-невесомых и сновидение-свободных движений было – серебряное, рукав, из которого цыганская рука – серебряный. А может, и серебряным-то был (простой серый скучный) рукав – от цыганства руки? А может быть – от серебряного Петербурга – серебро? Так или иначе – в два цвета, в две краски – ореховую и серебряную – и третьей не было. Но что было – кольца. Не ручные (наперстные), если и были – не помню и не о них говорю, и не ушные – хотя к этому лицу пристали бы как припаянные, были – волосяные. С гладкой небольшой драгоценной головы, от уха к виску, два волосяных начеса, дававших на висках по полукольцу, почти кольцу – как у Кармен или у Тучкова IV, или у человека, застигнутого бурей.</p>
<p>Вот он закурил папиросу, и ореховое лицо его с малиновой змейкой улыбки – как сквозь голубую завесу... (А где-то завеса – дымовая. Январь 1916 года. Война.)</p>
<p>Занеся голову на низкую спинку дивана и природно, как лань, красуясь... Но вдруг красованию конец:</p>
<p>– Вы, вы меня простите... Я все время здесь кого-то видел – и я его не вижу – уже не вижу – он только что был – я его видел – а теперь...</p>
<p>Исчезновение видения.</p>
<subtitle>* * *</subtitle><p>– Как вам понравился Михаил Алексеевич? – мне – молодой хозяин, верней – один из молодых хозяев, потому что их – двое: Сережа и Лёня. Лёня – поэт, Сережа – путешественник, и дружу я с Сережей. Лёня – поэтичен, Сережа – нет, и дружу я с Сережей. Сереже я рассказываю про свою маленькую дочь, оставшуюся в Москве (первое расставание) и которой я, как купец в сказке, обещала привезти красные башмаки, а он мне – про верблюдов своих пустынь. Лёня для меня слишком хрупок, нежен... цветок. Старинный томик “Медного всадника” держит в руке – как цветок, слегка отставив руку – саму, как цветок. Что можно сделать такими руками?</p>
<p>Кроме того, я Лёне явно должна не нравиться – он все время равняет меня, мою простоту и прямоту, по ахматовскому (тогда!) излому – и все не сходится, а Сережа меня ни по чему не равняет – и все сходится, то есть сошлись – он и я – с первой минуты: на его пустыне и моей дочери, на самом любимом.</p>
<p>Лёню чисто физически должен раздражать мой московский говор: – спасибо – ладно – такое, которое он неизменно отмечает: “Настоящая москвичка!” – что меня уже начинает злить и уже заставляет эту московскость – усиливать, так что с Лёней, гладкоголовым, точным, точеным – я, вьющаяся в скобку, со своим “пуще” и “гуще” – немножко вроде московского ямщика. Сейчас мы с Сережей ушли в кабинет его отца и там беседуем.</p>
<p>– Как вам нравится Кузмин?</p>
<p>– Лучше нельзя: проще нельзя.</p>
<p>– Ну, это для Кузмина – редкий комплимент...</p>
<p>Сижу на шкуре белого медведя, он стоит.</p>
<p>– А, так вот вы где? – важный пожилой голос. Отец Сережи и Лёни, известный строитель знаменитого броненосца – высокий, важный, иронический, ласковый, неотразимый – которого про себя зову – лорд.</p>
<p>– Почему поэты и поэтессы всегда садятся на пол? Разве это удобно? Мне кажется, в кресле гораздо приятнее...</p>
<p>– Так ближе к огню. И к медведю.</p>
<p>– Но медведь – белый, а платье – темное: вы вся будете в волосах.</p>
<p>– Если вам неприятно, что я сижу на полу, то я могу сесть на стул! – я, уже жестким голосом и с уже жаркими от близких слез глазами (Сережа, укоризненно: “Ах, папа!..”).</p>
<p>– Что вы! Что вы! Я очень рад, если вам так – приятно... (Пауза.) И по этой шкуре же все ходят...</p>
<p>– Crime de lese-Majest<emphasis>е</emphasis>! To же самое, что ходить по лилиям.</p>
<p>– Когда вы достаточно изъявите ему свое сочувствие, мы пройдем в гостиную и вы нам почитаете. Вас очень хочет видеть Есенин – он только что приехал. А вы знаете, что сейчас произошло? Но это несколько... вольно. Вы не рассердитесь?</p>
<p>Испуганно молчу.</p>
<p>– Не бойтесь, это просто – смешной случай. Я только что вернулся домой, вхожу в гостиную и вижу: на банкетке – посреди комнаты – вы с Лёней, обнявшись.</p>
<p>Я:</p>
<p>– Что-о-о?!</p>
<p>Он, невозмутимо:</p>
<p>– Да, обняв друг друга за плечи и сдвинув головы: Ленин черный затылок и ваш светлый, кудрявый. Много я видел поэтов – и поэтесс – но все же, признаться, удивился...</p>
<p>Я:</p>
<p>– Это был Есенин!</p>
<p>– Да, это был Есенин, что я и выяснил, обогнув банкетку. У вас совершенно одинаковые затылки.</p>
<p>– Да, но Есенин в голубой рубашке, а я...</p>
<p>– Этого, признаться, я не разглядел, да из-за волос и рук ничего и видно не было.</p>
<subtitle>* * *</subtitle><p>Лёня. Есенин. Неразрывные, неразливные друзья. В их лице, в столь разительно-разных лицах их сошлись, слились две расы, два класса, два мира. Сошлись – через все и вся – поэты.</p>
<p>Лёня ездил к Есенину в деревню, Есенин в Петербурге от Лёни не выходил. Так и вижу их две сдвинутые головы – на гостиной банкетке, в хорошую мальчишескую обнимку, сразу превращавшую банкетку в школьную парту... (Мысленно и медленно обхожу ее:) Лёнина черная головная гладь. Есенинская сплошная кудря, курча. Есенинские васильки, Лёнины карие миндалины. Приятно, когда обратно – и так близко. Удовлетворение, как от редкой и полной рифмы.</p>
<p>После Лёни осталась книжечка стихов – таких простых, что у меня сердце сжалось: как я ничего не поняла в этом эстете, как этой внешности – поверила.</p>
<subtitle>* * *</subtitle><p>Сижу в той желтой зальной – может быть, от Сережиных верблюдов – <emphasis><strong>пустыне </strong></emphasis>и читаю стихи, не читаю – говорю наизусть. Читать по тетрадке я стала только, когда перестала их знать наизусть, а знать перестала, когда говорить перестала, а говорить перестала – когда просить перестали, а просить перестали с 1922 года – моего отъезда из России. Из мира, где мои стихи кому-то нужны были, как хлеб, я попала в мир, где стихи – никому не нужны, ни мои стихи, ни вообще стихи, нужны – как десерт: если десерт кому-нибудь – нужен...</p>
<subtitle>* * *</subtitle><p>Читаю в первую голову свою боевую Германию:</p>
<poem><stanza><v><emphasis>Ты миру отдана на травлю,</emphasis></v><v><emphasis>И счета нет твоим врагам.</emphasis></v><v><emphasis>Ну, как же я тебя оставлю?</emphasis></v><v><emphasis>Ну, как же я тебя предам?</emphasis></v><v><emphasis>И где возьму благоразумье:</emphasis></v><v><emphasis>“За око – око, кровь – за кровь”?</emphasis></v><v><emphasis>Германия, мое безумье!</emphasis></v><v><emphasis>Германия, моя любовь!</emphasis></v><v><emphasis>Ну как же я тебя отвергну,</emphasis></v><v><emphasis>Мой столь гонимый Vaterland,</emphasis></v><v><emphasis>Где все еще по Кёнигсбергу</emphasis></v><v><emphasis>Проходит узколицый Кант.</emphasis></v><v><emphasis>Где Фауста нового лелея</emphasis></v><v><emphasis>В другом забытом городке —</emphasis></v><v><emphasis>Geheimrat Goethe по аллее</emphasis></v><v><emphasis>Проходит с веточкой в руке.</emphasis></v><v><emphasis>Ну как же я тебя отрину,</emphasis></v><v><emphasis>Моя германская звезда,</emphasis></v><v><emphasis>Когда любить наполовину</emphasis></v><v><emphasis>Я не научена, когда</emphasis></v><v><emphasis>От песенок твоих в восторге</emphasis></v><v><emphasis>Не слышу лейтенантских шпор,</emphasis></v><v><emphasis>Когда мне свят Святой Георгий</emphasis></v><v><emphasis>Во Фрейбурге, на Schwabentor,</emphasis></v><v><emphasis>Когда меня не душит злоба</emphasis></v><v><emphasis>На Кайзера взлетевший ус, —</emphasis></v><v><emphasis>Когда в влюбленности до гроба</emphasis></v><v><emphasis>Тебе, Германия, клянусь!</emphasis></v><v><emphasis>Нет ни волшебной, ни премудрей</emphasis></v><v><emphasis>Тебя, благоуханный край,</emphasis></v><v><emphasis>Где чешет золотые кудри</emphasis></v><v><emphasis>Над вечным Рейном – Лорелей</emphasis></v></stanza></poem><p>Эти стихи Германии – мой первый ответ на войну. В Москве эти стихи успеха не имеют, имеют обратный успех. Но здесь, – чувствую – попадают в точку, в единственную цель всех стихов – сердце. Вот самое серьезное из возражений:</p>
<p>– Волшебный, премудрый – да, я бы только не сказал – благоуханный: благоуханны – Италия, Сицилия...</p>
<p>– А – липы? А – елки Шварцвальда? О Tannenbaum, о Tannenbaum<a type="note" l:href="#n_1">[1]</a>! А целая область – Harz, потому что Harz – смола. А слово Harz, в котором уже треск сосны под солнцем...</p>
<p>– Браво, браво, М. И., это называется – защита!</p>
<p>Читаю еще:</p>
<poem><stanza><v><emphasis>Я знаю правду! Все прежние правды – прочь!</emphasis></v><v><emphasis>Не надо людям с людьми на земле бороться!</emphasis></v><v><emphasis>Смотрите: вечер! Смотрите: уж скоро ночь!</emphasis></v><v><emphasis>О чем – поэты, любовники, полководцы?</emphasis></v><v><emphasis>Уж ветер стелется, уже земля в росе,</emphasis></v><v><emphasis>Уж скоро звездная в небе застынет вьюга,</emphasis></v><v><emphasis>И под землею скоро уснем мы все,</emphasis></v><v><emphasis>Кто на земле не давали уснуть друг другу.</emphasis></v></stanza></poem><p>Читаю весь свой стихотворный 1915 год – а все мало, а все – еще хотят. Ясно чувствую, что читаю от лица Москвы и что этим лицом в грязь – не ударяю, что возношу его на уровень лица – ахматовского. Ахматова! – Слово сказано. Всем своим существом чую напряженное – неизбежное – при каждой моей строке – сравнивание нас (а в ком и – стравливание): не только Ахматовой и меня, а петербургской поэзии и московской, Петербурга и Москвы. Но, если некоторые ахматовскис ревнители меня <emphasis><strong>против меня </strong></emphasis>слушают, то я-то читаю не против Ахматовой, а – к Ахматовой. Читаю, – как если бы в комнате была Ахматова, одна Ахматова. Читаю для отсутствующей Ахматовой. Мне мой успех нужен, как прямой провод к Ахматовой. И если я в данную минуту хочу явить собой Москву – лучше нельзя, то не для того, чтобы Петербург – победить, а для того, чтобы эту Москву – Петербургу – подарить, Ахматовой эту Москву в себе, в своей любви, подарить, перед Ахматовой – преклонить. Поклониться ей сам<emphasis>о</emphasis>й Поклонной Горой с самой непоклонной из голов на вершине.</p>
<p>Что я и сделала, в июне 1916 года, простыми словами:</p>
<poem><stanza><v><emphasis>В певучем граде моем купола горят,</emphasis></v><v><emphasis>И Спаса Светлого славит слепец бродячий,</emphasis></v><v><emphasis>И я дарю тебе свой колокольный град —</emphasis></v><v><emphasis>Ахматова! – и сердце свое в придачу.</emphasis></v></stanza></poem><p>Чтобы все сказать: последовавшими за моим петербургским приездом стихами о Москве я обязана Ахматовой, своей любви к ней, своему желанию ей подарить что-то вечнее любви, т<emphasis>о </emphasis>подарить – что вечнее любви. Если бы я могла просто подарить ей – Кремль, я бы наверное этих стихов не написала. Так что соревнование, в каком-то смысле, у меня с Ахматовой – было, но не “сделать лучше нее”, а – лучше нельзя, и это лучше нельзя – положить к ногам. Соревнование? Рвение. Знаю, что Ахматова потом в 1916-17 году с моими рукописными стихами к ней не расставалась и до того доносила их в сумочке, что одни складки и трещины остались. Этот рассказ Осипа Мандельштама – одна из самых моих больших радостей за жизнь.</p>
<p>Потом – читают все. Есенин читает Марфу Посадницу, принятую Горьким в “Летопись” и запрещенную цензурой. Помню сизые тучи голубей и черную – народного гнева. – “Как Московский царь – на кровавой гульбе – продал душу свою – Антихристу”... Слушаю всеми корнями волос. Неужели этот херувим, это Milchgesicht<a type="note" l:href="#n_2">[2]</a>, это оперное “Отоприте! Отоприте!” – <emphasis><strong>этот </strong></emphasis>– <emphasis><strong>это </strong></emphasis>написал? – почувствовал? (С Есениным я никогда не перестала этому дивиться.) Потом частушки под гармонику, с точно из короба, точно из ее кузова сыплющимся горохом говорка:</p>
<poem><stanza><v><emphasis>Играй, играй, гармонь моя!</emphasis></v><v><emphasis>Сегодня тихая заря,</emphasis></v><v><emphasis>Сегодня тихая заря, —</emphasis></v><v><emphasis>Услышит милая моя.</emphasis></v></stanza></poem><p>Осип Мандельштам, полузакрыв верблюжьи глаза, вещает:</p>
<poem><stanza><v><emphasis>Поедем в Ца-арское Се-ело,</emphasis></v><v><emphasis>Свободны, веселы и пьяны,</emphasis></v><v><emphasis>Там улыбаются уланы,</emphasis></v><v><emphasis>Вскочив на крепкое седло.</emphasis></v></stanza></poem><p><emphasis><strong>Пьяны </strong></emphasis>ему цензура переменила на <emphasis><strong>рьяны</strong></emphasis>, ибо в Царском Селе пьяных уланов не бывает – только рьяные!</p>
<p>Критик Григорий Ландау читает свои афоризмы. И еще другой критик, которого зовут Луарсаб Николаевич. Помню из читавших еще Константина Ландау из-за его категорического обо мне, потом, отзыва – Ахматовой. Ахматова: “Какая она?” – “О, замечательная!” Ахматова, нетерпеливо: “Но можно в нее влюбиться??” – “Нельзя не влюбиться”. (Понимающие мою любовь к Ахматовой – поймут.)</p>
<p>Читают Лёня, Иванов, Оцуп, Ивнев, кажется – Городецкий. Многих – забыла. Но знаю, что читал весь Петербург, кроме Ахматовой, которая была в Крыму, и Гумилева – на войне.</p>
<p>Читал <emphasis><strong>весь </strong></emphasis>Петербург и <emphasis><strong>одна </strong></emphasis>Москва.</p>
<p>...А вьюга за огромными окнами недвижно бушует. А время летит. А мне, кажется, пора домой, потому что больна моя милейшая хозяйка, редакторша “Северных Записок”, которая и выводит меня в свет: сначала на свет страниц журналов (первого, в котором я печатаюсь), а сейчас – на свет этих люстр и лиц.</p>
<p>Софья Исааковна Чацкина и Яков Львович Сакер, так полюбившие мои стихи, полюбившие и принявшие меня как родную, подарившие мне три тома Афанасьевских сказок и двух рыжих лисиц (одну – лежачую круговую, другую – стоячую: гонораров я не хотела) – и духи Jasmin de Corse – почтить мою любовь к Корсиканцу, – возившие меня в Петербурге на острова, в Москве к цыганам, все минуты нашей совместности меня праздновавшие...</p>
<p>Софья Исааковна Чайкина и Яков Львович Сакер, спасибо за праздник – у меня его было мало.</p>
<p>Дом “Северных Записок” был дивный дом; сплошной нездешний вечер. Стены книг, с только по верхам приметными темно-синими дорожками обоев, точно вырезанными из ночного неба, белые медведи на полу, день и ночь камин, и день и ночь стихи, особенно – “ночь”. Два часа. Звонок по телефону: “К вам не поздно?” – “Конечно, нет! Мы как раз читаем стихи”. – Это “как раз” было – всегда.</p>
<p>Так к ней тороплюсь, к Софье Исааковне, которая, наверное, с нетерпением ждет меня – услышать про мой (а этим и свой) успех.</p>
<p>– Михаил Алексеевич! Умоляю – почитайте сейчас! А то мне – уходить. Певуче:</p>
<p>– Куда-а?</p>
<p>Объясняю.</p>
<p>Он, не слушая:</p>
<p>– За-че-ем? Здесь хорошо. Здесь очень хорошо. Нам всем – давно пора уходить.</p>
<p>(О как мы скоро потом – <emphasis><strong>все ушли</strong></emphasis>! В ту самую вьюгу, нас грозно и верно стерегшую...)</p>
<p>Продолжаю умолять.</p>
<p>Он:</p>
<p>– Я прочту – последнее. (Начало о зеркалах. Потом:)</p>
<poem><stanza><v><emphasis>Вы так близки мне, так родны,</emphasis></v><v><emphasis>Что, будто, вы и не любимы.</emphasis></v><v><emphasis>Должно быть, так же холодны</emphasis></v><v><emphasis>В раю – друг к другу – серафимы...</emphasis></v><v><emphasis>И вольно я вздыхаю вновь.</emphasis></v><v><emphasis>Я – детски! – верю в совершенство.</emphasis></v><v><emphasis>Быть может... это не любовь... Но так...</emphasis></v></stanza></poem><p>(непомерная пауза и – mit Nachdruck<a type="note" l:href="#n_3">[3]</a> всего существа!) – похоже – (почти без голоса)</p>
<poem><stanza><v><emphasis>...на блаженство...</emphasis></v></stanza></poem><p>Стихи, собственно, кончаются здесь, но как в жизни, вторым прощанием:</p>
<poem><stanza><v><emphasis>А ваша синяя тетрадь</emphasis></v><v><emphasis>С стихами... было все – так ново!</emphasis></v><v><emphasis>И понял я, что, вот – страдать —</emphasis></v><v><emphasis>И значит – полюбить другого,</emphasis></v></stanza></poem><p>Незабвенное на <emphasis><strong>похоже </strong></emphasis>и <emphasis><strong>так </strong></emphasis>ударение, это было именно так похоже... на блаженство! Так только дети говорят: <emphasis><strong>так </strong></emphasis>хочется! Так от всей души – и груди. Так нестерпимо-безоружно и обнаженно и даже кровоточаще среди всех – одетых и бронированных.</p>
<subtitle>* * *</subtitle><p>Кузминского пенья я не дождалась, ушла, верная обещанью. Теперь – жалею. (Жалела уже тогда, жалела и уходя, жалела и выйдя – и дойдя – и войдя. Тем более что моя больная, не дождавшись меня, то есть не поверив обещанию, которое я сдержала, – спокойно спала, и жертва, как все, была напрасной.)</p>
<p>Все:</p>
<p>– Но Михаил Алексеевич еще будет читать!</p>
<p>Я, твердо:</p>
<p>– Но я обещала!</p>
<p>– Но Михаил Алексеевич, может быть, будет петь!</p>
<p>Я, жалобно:</p>
<p>– Но я обещала!</p>
<p>Подходит мой милый верблюжий Сережа. Подходит сам Кузмин, чье присутствие я весь вечер непрерывно всеминутно неослабно на себе, как определенное давление, чувствовала.</p>
<p>– Останьтесь же, вы так мало побыли! (И последний невинный неотразимый довод:) Я, может быть, буду петь.</p>
<p>(Шепот и волнение голов, как ржи под ветром: “Будет петь... Будет петь... Будет петь...”).</p>
<p>– Но разве можно уйти после первой песни? Я тогда просто не уйду – никогда. Потому – ухожу сейчас.</p>
<p>– Какая вы, однако, твердая! – восхищенно и немного ошельмованно – Кузмин.</p>
<p>– Ein Mann – ein Wort!</p>
<p>– Но вы ведь – Frau!</p>
<p>– Нет! Mensch! Mensch! Mensch<a type="note" l:href="#n_4">[4]</a>!</p>
<p>Последнее, чт<emphasis>о </emphasis>помню – последним оборотом головы – Кузмина, уже подходящего к роялю.</p>
<subtitle>* * *</subtitle><p>И все они умерли, умерли, умерли...</p>
<p>Умерли братья: Сережа и Лёня, умерли друзья: Лёня и Есенин, умерли мои дорогие редакторы “Северных Записок”, Софья Исааковна и Яков Львович, умер позже всех, в Варшаве, – Лорд, и теперь умер Кузмин.</p>
<p>Остальные – тени.</p>
<subtitle>* * *</subtitle><p>Кузмина я больше не видала. Но встреча с ним у меня еще была.</p>
<p>Вот конец моего письма к нему, в июне 1921 года, письма, сгоряча написанного к себе в тетрадку и потому уцелевшего. (Первая половина письма – живописание ему нашей встречи, только что читателем прочитанной.)</p>
<p>...“Вхожу в Лавку писателей, единственный слабый источник моего существования. Робко, кассирше: “Вы не знаете, как идут мои книжки?” (Переписываю стихи, сшиваю в тетрадочки и продаю. Это у нас называется – преодолевать Гутенберга<a type="note" l:href="#n_5">[5]</a>.) Пока она осведомляется, я, pour me donner une contenance<a type="note" l:href="#n_6">[6]</a>, перелистываю книги на прилавке. Кузмин. “Нездешние вечера”. Раскрываю: копьем в сердце – Георгий! Белый Георгий! <emphasis><strong>Мой </strong></emphasis>Георгий, которого пишу уже два месяца – житие. Ревность и радость, двойное острие, читаю – радость растет, кончаю – змей ревности пронзен, пригвожден. Встает из глубины памяти моя встреча.</p>
<p>Открываю дальше: Пушкин – <emphasis><strong>мой </strong></emphasis>Пушкин, то, что всегда говорю о нем – я. И, третье – Гёте, <emphasis><strong>мой </strong></emphasis>Гёте, мой, с шестнадцати лет, Гёте – старый! тайный! – тот, о ком говорю, судя современность: “Перед лицом Гёте...”</p>
<p>Прочла только эти три стиха. Ушла, унося боль, радость, восторг, – все, кроме книжки, которую не могла купить, так как ничто мое не продалось. И чувство: – раз есть еще такие стихи...</p>
<p>Чт<emphasis>о </emphasis>мне еще остается сказать Вам, кроме:</p>
<p>– Вы так близки мне, так родны...</p>
<p>Внешний повод, дорогой Михаил Алексеевич, к этому моему письму – привет, переданный мне госпожой Волковой”.</p>
<subtitle>* * *</subtitle><p>А вот – те глаза:</p>
<poem><stanza><v><emphasis>Два зарева! – нет, зеркала!</emphasis></v><v><emphasis>Нет – два недуга!</emphasis></v><v><emphasis>Два вулканических жерла,</emphasis></v><v><emphasis>Два черных круга</emphasis></v><v><emphasis>Обугленных – из льда зеркал,</emphasis></v><v><emphasis>С плит тротуарных</emphasis></v><v><emphasis>Через тысячеверстья зал</emphasis></v><v><emphasis>– Дымят – полярных.</emphasis></v><v><emphasis>Ужасные! Пламень и мрак!</emphasis></v><v><emphasis>Две черных ямы.</emphasis></v><v><emphasis>Бессонные мальчишки – так —</emphasis></v><v><emphasis>В больницах: – Мама! —</emphasis></v><v><emphasis>Страх и укор, ах и аминь...</emphasis></v><v><emphasis>Взмах величавый —</emphasis></v><v><emphasis>Над каменностию простынь —</emphasis></v><v><emphasis>Две черных славы.</emphasis></v><v><emphasis>Так знайте же, что реки – вспять!</emphasis></v><v><emphasis>Что камни – помнят!</emphasis></v><v><emphasis>Что уж опять они, опять</emphasis></v><v><emphasis>В лучах огромных</emphasis></v><v><emphasis>Встают – два солнца, два жерла,</emphasis></v><v><emphasis>Нет – два алмаза —</emphasis></v><v><emphasis>Подземной бездны зеркала:</emphasis></v><v><emphasis>Два смертных глаза.</emphasis></v></stanza></poem><p>(Написано и отослано ему в июне 1921 года с письмом.)</p>
<subtitle>* * *</subtitle><p>Я эту вещь назвала “Нездешний вечер”. Начало января 1916 года, начало последнего года старого мира. Разгар войны. Темные силы.</p>
<p>Сидели и читали стихи. Последние стихи на последних шкурах у последних каминов. Никем за весь вечер не было произнесено слово фронт, не было произнесено – в таком близком физическом соседстве – имя Распутин.</p>
<p>Завтра же Сережа и Лёня кончали жизнь, послезавтра уже Софья Исааковна Чайкина бродила по Москве, как тень ища приюта, и коченела – она, которой всех каминов было мало, у московских привиденских печек.</p>
<p>Завтра Ахматова теряла <emphasis><strong>всех</strong></emphasis>, Гумилев – жизнь.</p>
<p>Но сегодня вечер был наш!</p>
<p>Пир во время Чумы? <strong><emphasis>Да</emphasis></strong>. Но те пировали – вином и розами, мы же – бесплотно, чудесно, как чистые духи – уже призраки Аида – словами: <emphasis><strong>звуком </strong></emphasis>слов и живой кровью чувств.</p>
<p>Раскаиваюсь? Нет. Единственная обязанность на земле человека – правда всего существа. Я бы в тот вечер, честно, руку на сердце положа, весь Петербург и всю Москву бы отдала за кузминское: “так похоже... на блаженство”, само блаженство бы отдала за “<emphasis><strong>так похоже</strong></emphasis>”... Одни душу продают – за розовые щеки, другие душу отдают – за небесные звуки.</p>
<p>И – все заплатили. Сережа и Лёня – жизнью, Гумилев – жизнью, Есенин – жизнью, Кузмин Ахматова, я – пожизненным заключением в самих себе, в этой крепости – вернее Петропавловской.</p>
<p>И как бы ни побеждали <emphasis><strong>здешние </strong></emphasis>утра и вечера, и как бы по-разному – всеисторически или бесшумно – мы, участники того нездешнего вечера, ни умирали – последним звучанием наших уст было и будет:</p>
<poem><stanza><v><emphasis>И звуков небес заменить не могли</emphasis></v><v><emphasis>Ей скучные песни земли.</emphasis></v></stanza></poem><p><emphasis><strong>1936</strong></emphasis></p>
</section></body><body name="notes"><title><p>Примечания</p>
</title><section id="n_1"><title><p>1</p>
</title><p>Ель (нем.).</p>
</section><section id="n_2"><title><p>2</p>
</title><p>Мальчишка, молокосос (нем.).</p>
</section><section id="n_3"><title><p>3</p>
</title><p>Порыв (нем.).</p>
</section><section id="n_4"><title><p>4</p>
</title><p>“Человек – слово!” – “Но вы ведь – женщина!” – “Нет! Человек! Человек! Человек!” (нем.)</p>
</section><section id="n_5"><title><p>5</p>
</title><p>Слово, принадлежащее Б. К. Зайцеву (примеч. М. Цветаевой).</p>
</section><section id="n_6"><title><p>6</p>
</title><p>Чтобы занять себя (фр.).</p>
</section></body><binary content-type="image/jpeg" id="cover3.jpg">[encoded data, 22728 characters]</binary></FictionBook>
