<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink" xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0"><description> <title-info> <genre>prose_classic</genre> <author><first-name>Марина</first-name><middle-name>Ивановна</middle-name><last-name>Цветаева</last-name><id>f927aeef-fb11-102b-99a2-0288a49f2f10</id></author><book-title>Слово о Бальмонте</book-title> <annotation><p>Проза поэта о поэтах... Двойная субъективность, дающая тем не менее максимальное приближение к истинному положению вещей. Бальмонт – глазами Марины Цветаевой.</p>
</annotation> <coverpage> <image l:href="#cover3.jpg"/></coverpage> <lang>ru</lang> <sequence name="Мемуарная проза"/></title-info> <document-info> <author> <first-name/> <last-name/> </author> <program-used>FB Editor v2.0</program-used> <date value="2008-12-19">19 December 2008</date> <src-url>http://litres.ru</src-url> <id>f0a1dcb1-1d69-102c-96f3-af3a14b75ca4</id> <version>1.0</version> <history><p>v 1.0</p>
</history> </document-info> <publish-info> <book-name>Марина Цветаева. Пленный дух</book-name> <publisher>Азбука</publisher> <city>Москва</city> <year>2004</year> <isbn>5-352-00716-2</isbn> <sequence number="00" name="Азбука-классика (pocket-book)"/> </publish-info> </description><body><title><p>Марина Цветаева</p>
<p>Слово о Бальмонте</p>
</title><section><p>Трудно говорить о такой несоизмеримости, как поэт. С чего начать? И на чем кончить? И как начать и кончить, когда то, о чем ты говоришь: – душа – <emphasis><strong>всё </strong></emphasis>– везде – всегда.</p>
<p>Поэтому ограничусь личным, и это личное ограничу самым насущным, – тем, без чего Бальмонт бы не был Бальмонтом.</p>
<p>Если бы мне дали определить Бальмонта одним словом, я бы не задумываясь сказала: – Поэт.</p>
<p>Не улыбайтесь, господа, этого бы я не сказала ни о Есенине, ни о Мандельштаме, ни о Маяковском, ни о Гумилеве, ни даже о Блоке, ибо у всех названных было еще что-то, кроме поэта в них. Большее или меньшее, лучшее или худшее, но – еще что-то. Даже у Ахматовой была – отдельно от стихов – молитва.</p>
<p>У Бальмонта, кроме поэта в нем, нет ничего. Бальмонт: поэт: адекват. Поэтому когда семейные его, на вопрос о нем, отвечают: “Поэт – спит”, или “Поэт пошел за папиросами” – нет ничего смешного или высокопарного, ибо именно поэт спит, и сны, которые он видит – сны поэта, и именно поэт пошел за папиросами – в чем, видя и слыша его у прилавка, никогда не усумнился ни один лавочник.</p>
<p>На Бальмонте – в каждом его жесте, шаге, слове – клеймо – печать – звезда – поэта.</p>
<poem><stanza><v><emphasis>Пока не требует поэта</emphasis></v><v><emphasis>К священной жертве Аполлон,</emphasis></v><v><emphasis>В заботы суетного света</emphasis></v><v><emphasis>Он малодушно погружен.</emphasis></v><v><emphasis>Молчит его святая лира,</emphasis></v><v><emphasis>Душа вкушает хладный сон,</emphasis></v><v><emphasis>И меж детей ничтожных мира —</emphasis></v><v><emphasis>Быть может, всех ничтожней он.</emphasis></v></stanza></poem><p>Это сказано <emphasis><strong>не </strong></emphasis>о Бальмонте. Бальмонта Аполлон <emphasis><strong>всегда </strong></emphasis>требовал, и Бальмонт в заботы суетного света <emphasis><strong>никогда </strong></emphasis>не погружался, и святая лира в его руках <emphasis><strong>никогда </strong></emphasis>не молчала, и душа хладного сна <emphasis><strong>никогда </strong></emphasis>не вкушала, и меж детей ничтожных мира Бальмонт не только не был всех ничтожней, но вообще между ними никогда не был и таковых не знал, самог<emphasis>о </emphasis>понятия ничтожества не знал:</p>
<poem><stanza><v><emphasis>Я не знаю, что такое – презренье, —</emphasis></v><v><emphasis>Презирать никого не могу!</emphasis></v><v><emphasis>У самого слабого были минуты горенья,</emphasis></v><v><emphasis>И с тайным восторгом смотрю я в лицо ВРАГУ.</emphasis></v></stanza></poem><p>Возьмем быт. Бальмонт от него абсолютно свободен, ни малейшей – даже словесной – сделки. “Марина, я принес тебе монеты...” Для него деньги – именно <emphasis><strong>монеты</strong></emphasis>, даже бумажные жалкие ассигнации для него – червонцы. До франков и рублей, частности, он не снижается никогда. Больше скажу: он с бытом незнаком. Кламар под Парижем, два года назад. Встречаю его, после довольно большого перерыва на неминуемой в каждом предместье главной улице с базарным названием “Rue de Paris” (Вариант: “Rue de la Republique”). Радость, рукопожатия, угрызения, что так долго не виделись, изумление, что так долго могли друг без друга... – “Ну, как ты жил все это время? Плохо?” – “Марина! Я был совершенно счастлив: я два месяца пребывал в древней Индии”.</p>
<p>Именно – пребывал. Весь.</p>
<p>С Бальмонтом – всё сказочно. “Дороги жизни богаты” – как когда-то сказал он в своих “Горных Вершинах”. – Когда идешь с Бальмонтом – да, добавлю я.</p>
<p>Я часто слышала о Бальмонте, что он – высокопарен.</p>
<p>Да, в хорошем, корневом, смысле – да.</p>
<p>Высоко парит и снижаться не желает. Не желает или не может? Я бы сказала, что земля под ногами Бальмонта всегда приподнята, т. е.: что ходит он уже по первому низкому небу земли.</p>
<p>Когда Бальмонт в комнате, в комнате – страх.</p>
<p>Сейчас подтвержу.</p>
<p>Я в жизни, как родилась, никого не боялась.</p>
<p>Боялась я в жизни только двух человек: Князя Сергея Михайловича Волконского (ему и о нем – мои стихи Ученик – в Ремесле) – и Бальмонта.</p>
<p>Боялась, боюсь – и счастлива, что боюсь.</p>
<p>Чт<emphasis>о </emphasis>значит – боюсь – в таком свободном человеке, как я?</p>
<p>Боюсь, значит – боюсь не угодить, задеть, потерять в глазах – высшего. Но что между Кн. Волконским и Бальмонтом – общего? Ничего. Мой страх. Мой страх, который есть – восторг.</p>
<p>Никогда не забуду такого случая.</p>
<p>1919 г. Москва. Зима. Я, как каждый день, зашла к Бальмонтам. Бальмонт от холода лежит в постели, на плечах – клетчатый плед.</p>
<p>Бальмонт: – Ты, наверное, хочешь курить?</p>
<p>Я: – Нне очень... (Сама – изнываю.)</p>
<p>– Нa, но кури сосредоточенно: трубка не терпит отвлечений. Главное – не говори. Потом поговоришь.</p>
<p>Сижу и сосредоточенно дую, ничего не выдувая. Бальмонт, радостно: – Приятно? Я, не менее радостно: – М-м-м...</p>
<p>– Когда ты вошла, у тебя было такое лицо – такое, Марина, тоскующее, что я сразу понял, что ты давно не курила. Помню, однажды, на Тихом Океане...</p>
<p>– Рассказ. – Я, не вытянув ничего, неослабно тяну, в смертном страхе, что Бальмонт, наконец, заметит, что курение – призрачное: тень воина курит тень трубки, набитой тенью табачного листа, и т. д. – как в индейском загробном мире.</p>
<p>– Ну, теперь покурила. Дай мне трубку.</p>
<p>Даю.</p>
<p>Бальмонт, обнаруживая целостность табака: – Но – ты ничего не выкурила?</p>
<p>Я: – Ннет... все-таки... немножечко...</p>
<p>Бальмонт: – Но зелье, не загоревшись, погасло?... (Исследует.) Я ее слишком плотно набил, я ее просто – забил! Марина, от любви к тебе, я так много вложил в нее... что она не могла куриться! Трубка была набита – любовью! Бедная Марина! Почему же ты мне ничего не сказала?</p>
<p>– Потому что я тебя боюсь!</p>
<p>– Ты меня боишься? Элэна, Марина говорит, что меня – боится. И это мне почему-то – очень приятно. Марина, мне – лестно: такая амазонка – а вот <emphasis><strong>меня </strong></emphasis>– боится.</p>
<p>(Не тебя боялась, дорогой, а хоть на секунду омрачить тебя. Ибо трубка была набита – любовью.)</p>
<subtitle>* * *</subtitle><p>Бальмонт мне всегда отдавал последнее. Не мне – всем. Последнюю трубку, последнюю корку, последнюю щепку. <emphasis><strong>Последнюю спичку</strong></emphasis>.</p>
<p>И не из сердобольности, а все из того же великодушия. От природной – царственности.</p>
<p>Бог не может не дать. Царь не может не дать. Поэт не может не дать.</p>
<p>А брать, вот, умел – меньше. Помню такой случай. Приходит с улицы – встревоженно-омраченный, какой-то сам-не-свой. – Марина! Элэна! Мирра!<a type="note" l:href="#n_1">[1]</a> Я сейчас сделал ужасную вещь – прекрасную вещь – и в ней раскаиваюсь.</p>
<p>– Ты – раскаиваешься?</p>
<p>– Я. – Иду по Волхонке и слышу зов, женский зов. Смотрю – в экипаже – нарядная, красивая, все такая же молодая – Элэна, ты помнишь ту прелестную шведку, с которой мы провели целый блаженный вечер на пароходе? – <emphasis><strong>Она</strong></emphasis>. Подъезжает. Сажусь. Беседа. Все помнит, каждое мое слово. Взволнована. Взволнован. Мгновения летят. И вдруг вижу, что мы уже далеко, т. е. что я – очень далеко от дому, что едем мы – от меня, невозвратно – от меня. И она, взяв мою руку и покраснев сразу вся – именно до корней волос – так краснеют только северянки: – Константин Димитриевич, скажите мне просто и простите меня за вопрос: – Как Вы живете и не могла бы ли я Вам в чем-нибудь... У меня есть <emphasis><strong>всё </strong></emphasis>– мука, масло, сахар, я на днях уезжаю...</p>
<p>И тут, Марина, я сделал ужасную вещь: я сказал: – Нет. Я сказал, что у меня все есть. Я, Марина, физически отшатнулся. И в эту минуту у меня действительно все было: возвышенная колесница, чудесное соседство красивого молодого любящего благородного женского существа – у нее совершенно золотые волосы – я ехал, а не шел, мы парили, а не ехали... И вдруг – мука, масло? Мне так не хотелось отяжелять радости этой встречи. А потом было поздно, Марина, клянусь, что я десять раз хотел ей сказать: – Да. Да. Да. И муку, и масло, и сахар, и все. Потому что у меня нет – ничего. Но – не смог. Каждый раз – не мог. “Так я Вас по крайней мере довезу. Где Вы живете?” И тут, Марина, я сделал вторую непоправимую вещь. Я сказал: – Как раз здесь. И сошел – посреди Покровки. И мы с ней совершенно неожиданно поцеловались. И была вторая заря. И все навсегда кончено, ибо я не узнал, где она живет, и она не узнала – где <emphasis><strong>я</strong></emphasis>.</p>
<p>Девятнадцать лет прошло с нашей первой встречи. И никогда ни одну секунду мне с Бальмонтом не было привычно. За девятнадцать лет общения я к Бальмонту не привыкла. Священный трепет – за девятнадцать лет присутствия – уцелел. В присутствии Бальмонта я <emphasis><strong>всегда </strong></emphasis>в присутствии высшего. В присутствии Бальмонта я и ем по-другому, другое – ем. Хлеб с Бальмонтом именно хлеб насущный, и московская ли картошка, кламарская ли картошка, это не картошка, а – трапеза. Все же, что не картошка – пир.</p>
<p>Ибо присутствие Бальмонта есть действительно присутствие.</p>
<p>Этот трепет перед высшим испытывает – единственно перед Бальмонтом и Кн. Волконским – и мой юный сын.</p>
<p>Старость ни при чем. Мало ли в эмиграции стариков – сплошь старики, – а для современного ребенка это скорее повод к незамечанию, нежели к трепету.</p>
<p>И – писательство ни при чем. Мало ли в эмиграции писателей, сплошь – писатели, и для сына писательницы это опять-таки скорее повод к равнодушию, нежели к трепету.</p>
<p>И мой пример ни при чем: для современного ребенка, а может быть, для ребенка всех времен – для сильного ребенка – родительский пример – можно не договаривать?</p>
<p>Нет, не старость, не знаменитость и не подражательность заставляют этого независимого и даже строптивого ребенка – не возражать, отвечать тотчас же и точно, всячески собираться, а та способность, имя которой – личность и вершина которой – величие.</p>
<subtitle>* * *</subtitle><p>Часто приходится слышать о бальмонтовской – <emphasis><strong>позе</strong></emphasis>. Даже от писателей. Даже от хороших. Начну с общего возражения раз навсегда: во-первых, поэту – не перед кем позировать. Где его живописцы? Во-вторых – нeзачем: он настолько отмечен, что первое его, насущное желание – пройти незамеченным. “Хотел бы я не быть Валерий Брюсов” и “Всю жизнь хотел я быть, как все” – Борис Пастернак. Если позировать – так уж в обратную сторону – незаметности, в защитный цвет – общности.</p>
<p>То, что так часто принимается за позу, есть чуждая обывателю сама <emphasis><strong>природа </strong></emphasis>поэта, – так у Бальмонта, например, носовое произношение <emphasis><strong>ен </strong></emphasis>и <emphasis><strong>ан</strong></emphasis>.</p>
<p>Да, Бальмонт произносит иначе, чем другие, да, его <emphasis><strong>ен </strong></emphasis>и <emphasis><strong>ан </strong></emphasis>имеют тигриный призвук, но ведь он не только произносит по-другому, он мыслит и чувствует по-другому, видит и слышит по-другому, он – поступает по-другому, он – весь другой. И странно было бы, если бы он произносил как все – он, вкладывающий в самое простое слово – другое, чем все.</p>
<p>Кроме того, господа, в поэте громче, чем в ком-либо, говорит кровь предка. Не менее громко, чем в собаке – волк.</p>
<p>Литовские истоки – вот, помимо лирической особости, объяснение бальмонтовской “позы”.</p>
<p>Посадка головы? Ему ее Господь Бог так посадил. Не может быть смиренной посадки у человека, двадцати лет от роду сказавшего:</p>
<poem><stanza><v><emphasis>Я вижу, я помню, я тайно дрожу,</emphasis></v><v><emphasis>Я знаю, откуда приходит гроза.</emphasis></v><v><emphasis>И если другому в глаза я гляжу —</emphasis></v><v><emphasis>Он вдруг – закрывает глаза.</emphasis></v></stanza></poem><p>Отсюда и бальмонтовский взгляд: самое бесстрашное, чт<emphasis>о </emphasis>я в жизни видела. Верный: от взгляда – стих. И еще, друзья, как сказал бы устами персидского поэта подсолнечник: – Высокая посадка головы у того, кто часто глядит на солнце.</p>
<p>Еще одно: поза есть обратное природе. А вот слово Бальмонта о природе, в важный и даже страшный час его жизни. Два года назад. Тот же Кламар. Бальмонт жалуется на зрение: какое-то мелькание, мерцание, разбегание... Читать у меня берет только книги крупным шрифтом. – Andre Chenier? Я так давно мечтал об этой встрече! Но мой друг-издатель 1830-го года не учел моих глаз в 1930 году.</p>
<p>Солнечный день. Стоим у моего подъезда.</p>
<p>– Марина! Не сочти меня за безумца! Но – если мне суждено ослепнуть – я и это приму. Ведь это – природа, а я всегда жил согласно ее законам.</p>
<p>И, подымая лицо к солнцу, подавая его солнцу извечным жестом жреца – и уже слепца:</p>
<p>– Слепота – прекрасная беда. И... (голосом, которым сообщают тайну)... я не один. У меня были великие предшественники: Гомер, Мильтон...</p>
<p>Приношу тут же свою сердечную неизбывную благодарность доктору Александру Петровичу Прокопенко, тогда Бальмонта вылечившему и так скрасившему неустанностью своей преданности и неподдельности совдохновения последние бальмонтовские здоровые годы. (Счастлива, что Вас друг другу подарила – я.)</p>
<p>Господа, я ничего не успела сказать. Я могла бы целый вечер рассказывать вам о живом Бальмонте, любящим очевидцем которого я имела счастье быть в течение девятнадцати лет, Бальмонте – совершенно неотразимом и нигде не записанном, – у меня целая тетрадь записей о нем и целая душа, полная благодарности.</p>
<p>Но – закончу срочным и необходимым.</p>
<p>Бальмонту необходимо помочь.</p>
<p>Бальмонт – помимо Божьей милостью лирического поэта – пожизненный труженик.</p>
<p>Бальмонтом написано: 35 книг стихов, т. е. 8750 печатных страниц стихов.</p>
<p>20 книг прозы, т. е. 5000 страниц, – напечатано, а сколько еще в чемоданах!</p>
<p>Бальмонтом, со вступительными очерками и примечаниями, переведено:</p>
<p>Эдгар По – 5 томов – 1800 стр&lt;аниц&gt;</p>
<p>Шелли – 3 тома – 1000 стр&lt;аниц&gt;</p>
<p>Кальдерон – 4 тома – 1400 стр&lt;аниц)</p>
<p>– и оставляя счет страниц, простой перечень: Уайльд, Кристоф Марло, Лопе де Вега, Тирсо де Молина, Шарль-Ван-Лерберг, Гауптман, Зудерман, Иегер “История Скандинавской Литературы” – 500 стр&lt;аниц&gt; (сожжена русской цензурой и не существует) – Словацкий, Врхлицкий, грузинский эпос Руставели “Носящий Барсову Шкуру” – 700 стр&lt;аниц&gt;, Болгарская поэзия – Славяне и Литва – Югославские народные песни и былины – Литовские поэты наших дней – Дайны: литовские народные песни, Океания (Мексика, Майя, Полинезия, Ява, Япония) – Душа Чехии – Индия: Асвагоша, Жизнь Будды, Калидала, Драмы. И еще <emphasis><strong>многое</strong></emphasis>другое.</p>
<p>В цифрах переводы дают больше 10000 печатных страниц. Но это лишь – напечатанное. Чемоданы Бальмонта (старые, славные, многострадальные и многославные чемоданы его) – ломятся от рукописей. И все эти рукописи проработаны до последней точки.</p>
<p>Тут не пятьдесят лет, как мы нынче празднуем, тут сто лет литературного труда.</p>
<p>Бальмонт, по его собственному, при мне, высказыванию, с 19 лет – “когда другие гуляли и влюблялись” – сидел над словарями. Он эти словари – счетом не менее пятнадцати – осилил, и с ними души пятнадцати народов в сокровищницу русской речи – включил.</p>
<p>Бальмонт – заслужил.</p>
<p>Мы <emphasis><strong>все </strong></emphasis>ему обязаны.</p>
<p>Вечный грех будет на эмиграции, если она не сделает для единственного великого русского поэта, оказавшегося за рубежом, – и <emphasis><strong>безвозвратно </strong></emphasis>оказавшегося, – если она не сделает для него всего, что можно, и больше, чем можно.</p>
<p>Если эмиграция считает себя представителем старого мира и прежней Великой России – то Бальмонт одно из лучших, что напоследок дал этот старый мир. Последний наследник. Бальмонтом и ему подобными, которых не много, мы можем уравновесить того старого мира грехи и промахи.</p>
<p>Бальмонт – наша удача.</p>
<p>Я знаю: идут войны – и воинская повинность – и нарушаются – и заключаются – всемирной важности договоры.</p>
<p>Но благодарность Бальмонту – наша первая повинность, и помощь Бальмонту – с нашей совестью договор.</p>
<p>Это срочнее и вечнее конгрессов и войн.</p>
<subtitle>* * *</subtitle><p>Бальмонту нужна: природа, человеческое обращение, своя комната – и больше ничего.</p>
<p>Он болен, но он остался Бальмонтом.</p>
<p>Он каждое утро садится за рабочий стол.</p>
<p>В своей болезни он – поэт.</p>
<p>Если бы за ним сейчас записывать – получилась бы одна из прекраснейших его книг.</p>
<p>То, что он, уже больной, говорил прошлую Пасху о пасхальной заутрене, у которой мы семь лет подряд стояли с ним, плечо с плечом, невмещенные в маленькую Трубецкую домашнюю церковь, в большом саду, в молодой листве, под бумажными фонарями и звездами... – то, что Бальмонт, уже больной, говорил о Пасхе, я никогда не забуду.</p>
<p>Расскажу, чтобы закончить, такой случай:</p>
<p>Прошлая весна 1935 г. Начало бальмонтовской болезни. Кламар. Хочу узнать о его здоровье и не решаюсь идти сама, потому что у меня только четверть часа времени, а войти – не выйти: Бальмонт просто не отпускает. Поэтому прошу одну свою знакомую, и даже малознакомую, случайно ко мне зашедшую и никогда Бальмонта не видавшую, чтобы только зашла и спросила у жены, как здоровье. А сама стою с мужем этой дамы (она, кстати, будущий врач) и его волком на пустыре, в одной минуте отстояния от бальмонтовского дома.</p>
<p>Стоим ждем. Проходит десять минут. Проходит пятнадцать. Проходит – двадцать. Дамы – нет. Полчаса прошло – дамы нет.</p>
<p>– А ну-ка я пойду... Марина Ивановна, подержите, пожалуйста, волка. Я – мигом! А как его имя-отчество?</p>
<p>– Константин Димитриевич.</p>
<p>Стою одна с чужим волком. Стоим с чужим волком и ждем. Десять минут прошло, пятнадцать минут прошло, двадцать минут прошло (я давно уже всюду опоздала) – <emphasis><strong>сорок </strong></emphasis>минут прошло... Совсем как в сказке: один пошел, за ним второй пошел, за вторым третий пошел – первый пропал – за первым второй пропал – за вторым третий пропал... Я уже начинаю подумывать, не послать ли на разведку – Волка, тем более, что только слово, что – стоим: волк именно не стоит, мечется, рвется – и вдруг срывается – отрывается вместе с рукой и ремнем: хозяева!</p>
<p>Я, скача наперегонки: – В чем дело, господа? Ради Бога! Что случилось?</p>
<p>– Да ничего, Марина Ивановна, все в порядке – он здоров и в отличном настроении.</p>
<p>Я: – Но почему же вы так долго не выходили? Теперь я всюду опоздала – сорок минут прошло!</p>
<p>Оба, в голос: – Сорок минут? Быть не может! Простите, ради Бога, совершенно не заметили! С ним так интересно, я в жизни не встречал такого человека. Сразу спросил: – “Вы офицер Добровольческой Армии?” Я: – “Было дело”. – “Я уважаю всякого воина”. И о войне стал говорить, страшно интересно: уважаю воина, но ненавижу войну. Потом спросил – где был после Армии. Говорю – в Болгарии. Ну, о болгарах тут – за – ме – чательно. Всё в точку. И такое рассказал, о чем я и понятия не имел: что вся наша грамота оттуда, и даже христианство, и вообще нар-род, за – ме – чательный! И нет <emphasis><strong>не </strong></emphasis>замечательного народа. <emphasis><strong>Каждый </strong></emphasis>народ замечательный. И <emphasis><strong>почему </strong></emphasis>– объяснил. И про простой народ тут... И что тоже – замечательный. А когда не замечательный, значит не народ, а сброд.</p>
<p>И тут же книжку мне подарил – про Болгарию – я у него чем-то вроде болгарина оказался. – А какой у него, Марина Ивановна, на полках – порядок! Сразу подошел и вынул – как клювом выклюнул. Тут я не стерпел: – А я, Константин Димитриевич, по правде сказать, думал, что у писателей – ха<emphasis>о</emphasis>с.</p>
<p>– Это, говорит, мой благородный друг, злые слухи, распространяемые невежественными и недобросовестными людьми. Чтобы ясно было в голове – нужно, чтобы ясно было на столе. А когда в голове ясно – то и на столе ясно. И тут же про первые дни творения: свет от тьмы и твердь от воды... <emphasis><strong>Первый </strong></emphasis>порядок. И греческого философа какого-то помянул: числа – и звезды... Я в философии не знаток, а сразу понял.</p>
<p>Я думал: поэт – только о стихах умеет – какое! Всё знaет, точно в нем сто профессоров сидят – да что профессора! – просто, сразу, без всякой скуки, каждое слово глазами видишь... (обращаясь к жене:) – Ну, конечно, это уж ваше медицинское дело – я в болезнях не знаток – (здоров, Марина Ивановна, как медведь – никогда даже зубы не болели!) – А вот так, здраво рассуждая – никакой в нем душевной болезни, и дай Бог нам с вами такой ясной головы на старость лет.</p>
<p>Она: – А какая у него голова красивая! В коридоре темно, стоит на пороге комнаты, за спиною свет, лица не видно, одно сиянье над головой. Я сначала не хотела заходить, как Вы говорили, вызвала тихонечко Елену Константиновну, стоим на площадке, шепчемся. И вдруг – голос:</p>
<p>– Я слышу незнакомый голос. Женский шепот слышу. Кто пришел?</p>
<p>Пришлось войти. Ну, объясняю: Марина Ивановна просила зайти справиться, как самочувствие, не нужно ли чего – сама не может...</p>
<p>А он – так ласково: – Заходите, заходите, я всегда рад гостю, особенно – от Марины...</p>
<p>И так широко раскрыл мне дверь, пропуская, так особенно-почтительно...</p>
<p>А какой он молодой! Совсем молодые глаза, ясные. И смелые какие! Я думала – блондин, только потом рассмотрела: седой. И такой особенный: простой и вместе с тем – торжественный. У меня сразу сердце забилось и сейчас – бьется. А какой порядок на столе! Книжки, тетрадки, все стопками, карандаши очинены, чернильница блестит: ни одной бумажки не валяется. О Вас стал говорить: – У меня никогда не было сестры. <emphasis><strong>Она </strong></emphasis>– моя сестра. Вспомнил, как вместе жили в Советской Москве, как Вы ключ от дома потеряли и не решились сказать, чтобы не обеспокоить – так и ночевали на лестнице...</p>
<p>Стихи говорил – замечательные. Про Бабу-Ягу – и про кукушку – и про Россию... Сначала наизусть, а потом по книжечке. Я посмотреть попросила – дал. Как бисер! И точно напечатанные.</p>
<p>Книжку мне подарил – с надписью. Вот.</p>
<p>Стоим на пустыре: будущая женщина-врач, бывший офицер, серый волк и я – читаем стихи. И когда опоминаемся – <emphasis><strong>еще </strong></emphasis>сорок минут прошло!</p>
<p>Господа. <emphasis><strong>Годы </strong></emphasis>пройдут. Бальмонт – литература, а литература – история.</p>
<p>И пусть не останется на русской эмиграции несмываемого пятна: равнодушно дала страдать своему больному большому поэту.</p>
<p><emphasis><strong>Ванв, 15 апреля 1936</strong></emphasis></p>
</section></body><body name="notes"><title><p>Примечания</p>
</title><section id="n_1"><title><p>1</p>
</title><p>Имена жены и малолетней, тогда, дочери (примеч. М Цветаевой).</p>
</section></body><binary content-type="image/jpeg" id="cover3.jpg">[encoded data, 22728 characters]</binary></FictionBook>
