<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink" xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0"><description> <title-info> <genre>prose_classic</genre> <author><first-name>Марина</first-name><middle-name>Ивановна</middle-name><last-name>Цветаева</last-name><id>f927aeef-fb11-102b-99a2-0288a49f2f10</id></author><book-title>То, что было</book-title> <annotation><p>`Вся моя проза – автобиографическая`, – писала Цветаева. И еще: `Поэт в прозе – царь, наконец снявший пурпур, соблаговоливший (или вынужденный) предстать среди нас – человеком`. Написанное М.Цветаевой в прозе отмечено печатью лирического переживания большого поэта.</p>
</annotation> <lang>ru</lang> <sequence name="Автобиографическая проза"/></title-info> <document-info> <author> <first-name/> <last-name/> </author> <program-used>FB Editor v2.0</program-used> <date value="2008-12-19">19 December 2008</date> <src-url>http://litres.ru</src-url> <id>ec63692d-1d68-102c-96f3-af3a14b75ca4</id> <version>1.0</version> <history><p>v 1.0</p>
</history> </document-info> <publish-info> <book-name>Марина Цветаева. Вольный проезд</book-name> <publisher>Азбука-классика</publisher> <city>Москва</city> <year>2001</year> <isbn>5-352-00021-4</isbn> <sequence number="00" name="Азбука-классика (pocket-book)"/> </publish-info> </description><body><title><p>Марина Цветаева</p>
<p>То, что было</p>
</title><section><section><title><p>I. Волшебный цвет</p>
</title><p>Он был учителем Андрюши, студент в серой тужурке, с добрыми карими глазами, щурившимися от света и смеха. Утром он ходил в университет, после обеда учил Андрюшу Закону Божьему, русскому и арифметике, вечером был наш. Т. е. это так говорилось, а по-настоящему он был только Асин. Когда она за обедом поднимала свое вечное и-и-и-и, – а это случалось сначала за супом, потом за вторым, – после долгих няниных уверений, что от супа растут, а от котлеты хорошеют, после маминого стояния на коленях у ее креслица, после папиного финального:</p>
<p>“Иль съешь или вон из-за стола!”, стоило ему только шепнуть ей несколько слов на ухо, как она бралась за ложку и молча глотала все требовавшееся.</p>
<p>Для него она пожелала сняться. – “Мама, он уедет и увезет меня с собой!” В фотографии она положила одну ногу на другую, улыбнулась и сидела неподвижно даже после того, как фотограф любезно пригласил ее сойти с места. Когда ей на Рождество подарили куклу, она назвала ее Аркашей, хотя слишком русский костюм скорее напоминал полотера. По вечерам он рассказывал нам сказки, – конечно не нам, а только ей. – “Знаешь эдак, Асенька...” (он немного заикался) “...жила, эдак, одна старушка, эдак. И вот приплыла она к лежанке... Не старушка, эдак, а старик еще один был. Вышел он утром к морю, эдак, ты понимаешь? Смотрит – в сетях, эдак, старушка, то бишь рыбка... Ты понимаешь?”</p>
<p>– Да! – твердо отвечала она.</p>
<p>– И вот, эдак, зажили они втроем. Смотрит старичок – опять разбитое корыто, а в нем, эдак, старушка...</p>
<p>Я ясно чувствовала, что здесь что-то не то. Когда мама читала нам о старичке, старушке и рыбке, выходило гораздо понятнее. Во-первых, рыбка была не простая, а зо-ло-та-я, во-вторых, случались разные вещи, о к&lt;отор&gt;ых Аркадий Александрович совсем не упоминал, в-третьих, все кончалось не так скоро.</p>
<p>Но Асе его сказка нравилась больше маминой, – ведь рассказывал он. Когда мы гуляли на бульваре, Ася первая замечала его в группе студентов на скамейке у памятника Пушкину.</p>
<p>Ни нянины просьбы, ни мое ворчанье не помогали. Приходилось бросать лопатки, снежные домики, брать ее за руку и мчаться с ней что есть духу к заветной скамейке.</p>
<p>– А-а, это ты, Асенька? Гуляешь, эдак? Да, хорошо... А это мои товарищи... – смущенно бормотал Аркадий Александрович, потирая красные руки без перчаток. Ася сидела у него на коленях и считала:</p>
<p>– Раз, два, четыре... Когда я вырасту... Пять и три... Тогда мы с тобой... Раз и два...</p>
<p>Студенты, не понимая, смеялись. Аркадий Александрович смеялся и понимал, – Ася высчитывала по пальцам, сколько лет ему еще ждать свадьбы с ней.</p>
<p>Однажды утром к нам в комнату бомбой влетела наша немецкая бонна. – Забрали, забрали! Verloren! Grosser Gott! Er jung!<a type="note" l:href="#n_1">[1]</a>. Что видет теперь из ней? Нищасни маладой шилавек! Нагрубил профессор! Ах, мой Бог! Ни риба ни мяс!</p>
<p>Мы поняли только последнее: Аркадий Александрович ни рыба, ни мясо. Но чего же тут такого ужасного?</p>
<p>Ася тем не менее затянула свое и-и-и, сначала тихо, потом все громче, безудержнее, безутешнее...</p>
<p>Не пришлось ей проститься с Аркадием Александровичем. Он был выслан из Москвы. Много времени спустя мама застала ее за странным занятием: она собирала на коленях пыль по углам и нежно целовала. На вопрос: “Да что с тобой?” сквозь внезапные и-и-и с трудом можно было понять: “Как тужурка... тоже серая!”</p>
<p>Ей тогда было 4,5 года.</p>
</section><section><title><p>II. Литература</p>
</title><p>А когда Онегин потом пришел к Татьяне, она была уже замужем и не могла его любить. “Но я другому отдана и буду век ему верна...” А раньше его она любила, а он ее нет.</p>
<p>Я подхожу к зеркалу. Лицо круглое и какое-то глупое. Нет, совсем не похожа на Татьяну, скорей на Ольгу. Но Ольга скучная.</p>
<p>– Муся, обедать!</p>
<p>Но ведь Татьяна тоже была сначала маленькой. Может быть... может быть, она тоже сначала была такая? Она любила книги, я тоже люблю книги. Она не любила играть, я тоже не люблю играть. Совсем я не похожа на Ольгу! Очень нужно брать Ольгу, пусть Ася ее берет! Я решительно не хочу ее.</p>
<p>– Муся, обедать!</p>
<p>Все уже сидят за столом. Мое место рядом с мамой. Он как раз напротив меня, между Лёрой и Альфонсинкой.</p>
<p>– Мама, можно мне сесть рядом с Александром Павловичем?</p>
<p>– А зачем?</p>
<p>– Так!</p>
<p>– Ну, иди. Только совершенно не понимаю, зачем это тебе понадобилось.</p>
<p>Мы меняемся с Лёрой местами.</p>
<p>За обедом всегда говорят о чем-то непонятном. Папа рассказывает о филологах и юристах. Нам лучше нравятся филологи. Раз вечером мы видели одного юриста, – он был в желтом костюме, говорил очень громко, рассказывал папе свою жизнь, потом писал ее, потом попросил денег, а когда уходил, свалился с лестницы и сказал, что это часто с ним бывает.</p>
<p>Слава Богу, что Александр Павлович не юрист. Он – филолог, папа тоже филолог. Подали третье. Опять blanc-manger<a type="note" l:href="#n_2">[2]</a>. Нам его всегда дают в сочельник, когда мы обедаем наверху в детской, и мы его выкидываем в форточку. Но ведь сегодня не сочельник! Ася плаксиво морщится, Андрюша льет воду в тарелку, я грустно прошу маму позволения не есть.</p>
<p>– Что с тобой, Мусенька? – удивляется Александр Павлович.</p>
<p>– Так, что-то есть не хочется! – безнадежно отвечаю я. Пусть он думает, что от любви к нему (я ничего еще не сказала, но он же должен понять!).</p>
<p>А может быть, правда от любви! Когда очень сильно кого-нибудь любишь, – это рассказывала нам Альфонсинка, – то никогда ничего не ешь. Одна барышня даже умерла, и он плакал на ее могиле и приносил ей незабудки. Потом он тоже умер.</p>
<p>Обед кончен, и мы наверху.</p>
<p>– M-elle Alphoncine, j'ai besoin d'йcrire une lettre!</p>
<p>– A qui?</p>
<p>– Donnez moi je Vous prie du papier.<a type="note" l:href="#n_3">[3]</a></p>
<p>Она вынула розовую бумажку. Я пишу, она глядит мне через плечо. Письмо не ладится. Во-первых, я начала: “Дорогой Онегин!” А вдруг он не поймет, что это ему? Во-вторых, я не знаю, как писать: “терпение”. Альфонсинка тоже не знает.</p>
<p>– Oh, je sais ce que nous allons faire. J’ai une très jolie lettre d’amour, tu n’as qu’à la traduiré.<a type="note" l:href="#n_4">[4]</a></p>
<p>Сказано – сделано. “Alexandre, que c'est mal...”<a type="note" l:href="#n_5">[5]</a> Я перевожу: “Александр, какой ты гадкий” – “de trahis ainsi la confiance...”<a type="note" l:href="#n_6">[6]</a> “...что выдаешь так доверие...”</p>
<p>Как хорошо писать с французского! Все так торжественно, такие трудные умные слова!</p>
<p>Только почему на ты? Альфонсинка утешает меня, что это всегда так делается. Письмо готово. Но как передать его? Альфонсинка не хочет, – вдруг мама увидит! Андрюша терпеть не может Александра Павловича и нарочно не передаст, Лёра ушла, – Ася!</p>
<p>– Ася, а я тебе подарила вчера фартук для Аркаши, – помнишь?</p>
<p>– Аркаша фартуков не носит. Он мальчик!</p>
<p>Молчание.</p>
<p>– Ася: хочешь моего прошлогоднего червяка в яичке, белого?</p>
<p>– А что я тебе дам?</p>
<p>– Ничего, я тебе его так подарю!</p>
<p>Ася уничтожающе смотрит на меня.</p>
<p>Я смущаюсь: Только ты одну вещь отнесешь Александру) Павловичу, хорошо?</p>
<p>– А он целый?</p>
<p>– Да, я тебе еще яичко дам!</p>
<p>– Еще зеленый карандаш дай, тогда я пойду...</p>
<p>Зеленый карандаш! Ни у кого нет зеленого... Да, но синий с желтым ведь зеленый.</p>
<p>– Бери!</p>
<p>Мы три раза стукаемся лбом, и Ася летит к Алекс&lt;андру&gt; Павловичу, крича на весь дом: “Вам Муся письмо написала! Вам Муся письмо прислала!”</p>
<p>Проснувшись на другой день, я сразу почувствовала, что сделала какую-то глупость. А вдруг он за завтраком прочтет его вслух? Папа непременно выгонит меня из-за стола. Уроки я готовила невнимательно, на рояле играла еще хуже, – мой учитель Василий Иванович и мама никак не могли понять, что со мной сделалось. Наконец пробило двенадцать. Зовут завтракать. А может быть, не пойти совсем? Прочтут без меня. Но все равно придется идти обедать. А может быть, и обедать не идти? Тогда он принесет мне незабудки. Попросить его не читать? Но поздно: я уже за столом.</p>
<p>Разговор идет о Лёриной подруге Раечке Оболенской.</p>
<p>– Терпеть не могу этого типа курсистки! – говорит мама. – Ни женственности, ни такта...</p>
<p>Лёра молчит и смотрит в тарелку. Сейчас она встанет из-за стола и начнется скандал.</p>
<p>– Раечка – прекрасное существа – вдруг начинает А&lt;лександр&gt; П&lt;авлович&gt;. – Непосредственное, живое, искреннее...</p>
<p>Почему мне так неприятно слушать это? Я очень люблю Раечку, но...</p>
<p>– Несмотря на ее манеры, она мне нравится... – продолжает Александр) П&lt;авлович&gt;.</p>
<p>– Раечка Оболенская совсем не прекрасное существо! – вдруг заявляю я.</p>
<p>– Тебя не спрашивают! – говорит папа.</p>
<p>– Маме она не нравится, и мне она тоже не нравится.</p>
<p>– Муся! – мама поражена. Алекс&lt;андр&gt; Павлович улыбается и переглядывается с мамой.</p>
<p>– Когда я кончу курс, я женюсь на Раечке и увезу ее в Екатеринбург.</p>
<p>– А я поеду за вами.</p>
<p>– А мы поедем рано утром, когда ты будешь спать...</p>
<p>– А я не буду спать!</p>
<p>– Я увезу ее к себе на Урал! – Алекс&lt;андр&gt; Павлович радостно хохочет, и желтая бородка его трясется, а глаза делаются, как щелки.</p>
<p>– Я отравлю ее! – тут я бросаю вилку и открываю рот вовсю.</p>
<p>– А тебя сошлют в Сибирь!</p>
<p>– А я убегу, я убью, я ее, я вас, я, я...</p>
<p>Начинается ужасный крик. Папа сердится на маму, – “это все книги!” – мама на Альфонсинку, Лёра на А&lt;лександра&gt; П&lt;авловича&gt;, – зачем меня дразнит, Андрюша страшно доволен и потихоньку дергает Асю за ногу, Ася сует под стол противные бобы...</p>
<p>Я вылетаю из-за стола и бегу наверх. На постели я плачу, уткнувшись лицом в подушку. Стучат. Пусть стучат! Дверь на крючке. Еще раз...</p>
<p>– Мусенька, я мириться пришел, отопри мне! “Это Лёра его подослала”, – соображаю я, все еще плача, и не открываю. Вскоре пришла Альфонсинка и начала меня утешать.</p>
<p>– Это потому, что ты еще маленькая! – говорила она по-франц&lt;узски&gt;. – Будешь большая, все переменится. Не надо обращать внимание на молодых людей, надо быть холодной ко всем.</p>
<p>– Да, но Татьяна вовсе не была холодной ко всем, она тоже первая написала, – возражала я. Но Альфонсинка не знала Татьяны.</p>
<p>Утешившись немного, я принялась за новое письмо, на этот раз уже не перевод. Тут были и угрозы, и просьбы, и упреки, но больше всего восклицательных знаков. Ася, в обмен на оловянную птичку, согласилась передать и это письмо.</p>
<p>После ужина, прошедшего очень тихо, я получила его обратно с подчеркнутыми красным карандашом ошибками.</p>
<p>Было над чем задуматься. Зачем подчеркивать ошибки? Ведь это же не диктант. Разве Онегин подчеркивал ошибки в Татьянином письме? Разве Онегин был влюблен в Раечку? Разве он хотел ее увезти на Урал? Разве он учился в университете? Разве у него была желтая бородка? Разве...</p>
<p>Да разве я-то похожа на Татьяну?</p>
<p>Когда Альфонсинка вечером подошла к моей постели, я сказала, что больше не люблю Алекс&lt;андра&gt; Павловича.</p>
<p>– Конечно, не стоит! – сказала она, – я совсем не понимала, что тебе в нем нравится. Такой худой и к тому же... ruputiteur<a type="note" l:href="#n_7">[7]</a>. Я бы на твоем месте взяла кого-нибудь из знакомых твоего отца. Но у тебя много времени впереди, ведь тебе только семь лет...</p>
<p>– Я совсем никого не возьму! – твердо ответила я.</p>
<p><strong><emphasis>&lt;1911―1912?&gt;</emphasis></strong></p>
</section></section></body><body name="notes"><title><p>Примечания</p>
</title><section id="n_1"><title><p>1</p>
</title><p>Потерян! Великий Боже! Он молод! (нем.)</p>
</section><section id="n_2"><title><p>2</p>
</title><p>Бланманже – род желе из сливок, сахара и желатина (фр.).</p>
</section><section id="n_3"><title><p>3</p>
</title><p>– Милая Альфонсина, мне нужно написать письмо!</p>
<p>– Кому?</p>
<p>– Дайте мне, пожалуйста, бумагу (фр.).</p>
</section><section id="n_4"><title><p>4</p>
</title><p>О, я знаю, что мы будем делать. У меня есть очень маленькое любовное послание, только ты должна его перевести (фр.).</p>
</section><section id="n_5"><title><p>5</p>
</title><p>“Александр, как это плохо...” (фр.).</p>
</section><section id="n_6"><title><p>6</p>
</title><p>“Таким образом обмануть доверие...” (фр.).</p>
</section><section id="n_7"><title><p>7</p>
</title><p>Репетитор (фр.).</p>
</section></body></FictionBook>
