<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink">
 <description>
  <title-info>
   <genre>nonfiction</genre>
   <author>
    <first-name>Марина</first-name>
    <last-name>Цветаева</last-name>
   </author>
   <book-title>Из записных книжек и тетрадедй</book-title>
   <date></date>
   <lang>ru</lang>
  </title-info>
  <document-info>
   <author>
    <nickname>golma1</nickname>
   </author>
   <program-used>doc2fb, FB Editor v2.0</program-used>
   <date value="2009-02-13">2009-02-12</date>
   <src-ocr>предоставлено: peshehodrost</src-ocr>
   <id>292B7D78-7CF3-4FD7-B4E4-BDEA5DA90D92</id>
   <version>1.0</version>
  </document-info>
 </description>
 <body>
  <title>
   <p>Марина Цветаева</p>
   <p>ИЗ ЗАПИСНЫХ КНИЖЕК И ТЕТРАДЕЙ</p>
  </title>
  <section>
   <title>
    <p>АЛЯ</p>
    <p>(Записи о моей первой дочери)</p>
   </title>
   <p>Ах, несмотря на гаданья друзей,</p>
   <p>Будущее непроглядно!</p>
   <p>— В платьице твой вероломный Тезей,</p>
   <p>Маленькая Ариадна!</p>
   <p>МЦ</p>
   <p>Коктебель. 5-го мая 1913 г., воскресенье.</p>
   <p>(День нашей встречи с Сережей. — Коктебель, 5-го мая 1911 г., — 2 года!)</p>
   <p>Ревность. — С этого чуждого и прекрасного слова я начинаю эту тетрадь.</p>
   <p>Сейчас Лиля — или Аля — или я сама — довела себя почти до слез.</p>
   <p>— Аля! Тебе один год, мне — двадцать один.</p>
   <p>Ты все время повторяешь: «Лиля, Лиля, Лиля», даже сейчас, когда я пишу.</p>
   <p>Я этим оскорблена в своей гордости, я забываю, что ты еще не знаешь и еще долго не будешь знать, — кто я. Я молчу, я даже не смотрю на тебя и чувствую, что в первый раз — ревную.</p>
   <p>Это — смесь гордости, оскорбленного самолюбия, горечи, мнимого безразличия и глубочайшего возмущения.</p>
   <p>— Чтобы понять всю необычайность для меня этого чувства, нужно было бы знать меня — лично — до 30-го сентября 1913 г.</p>
   <p>Ялта, 30-го сентября 1913 г., понедельник.</p>
   <p>Аля — Ариадна Эфрон — родилась 5-го сентября 1912 г. в половину шестого утра, под звон колоколов.</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>Девочка! — Царица бала,</v>
     <v>Или схимница, — Бог весть!</v>
     <v>— Сколько времени? — Светало.</v>
     <v>Кто-то мне ответил: — Шесть.</v>
    </stanza>
    <stanza>
     <v>Чтобы тихая в печали,</v>
     <v>Чтобы нежная росла, —</v>
     <v>Девочку мою встречали</v>
     <v>Ранние колокола.</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>Я назвала ее Ариадной, вопреки Сереже, который любит русские имена, папе, который любит имена простые («Ну, Катя, ну. Маша, — это я понимаю! А зачем Ариадна?»), друзьям, которые находят, что это «салонно».</p>
   <p>Семи лет от роду я написала драму, где героиню звали Антрилией. — От Антрилии до Ариадны, —</p>
   <p>Назвала от романтизма и высокомерия, которые руководят всей моей жизнью.</p>
   <p>— Ариадна. — Ведь это ответственно! —</p>
   <p>— Именно потому. —</p>
   <p>Алиной главной, настоящей и последней кормилицей (у нее их было пять) — была Груша, 20-тилетняя красивая крестьянка Рязанской губ&lt;ернии&gt;, замужняя, разошедшаяся с мужем.</p>
   <p>Круглое лицо, ослепительные сияющие зеленые деревенские глаза, прямой нос, сверкающая улыбка, золотистые две косы, — веселье, задор, лукавство, — Ева!</p>
   <p>И безумная, бессмысленная, безудержная — первородная — ложь.</p>
   <p>Обокрав весной весь дом и оставленная мной в кормилицах, она, приехав в Коктебель — было очень холодно, безумные ветра, начало весны, — она писала домой родителям:</p>
   <p>«Дорогие мои родители! И куда меня завезли! Кормлю ребенка, а сама нож держу. Здесь все с ножами. На берегу моря сидят разные народы: турки, татары, магры» (очевидно, смесь негра и мавра!).</p>
   <p>— Барыня, какие еще народы бывают?</p>
   <p>— Французы, Груша!</p>
   <p>«…турки, татары, магры и французы и пьют кофий. А сами нож держат. Виноград поспел, — сладкий. Вчера я была в Старом Иерусалиме, поклонялась гробу Господню…»</p>
   <p>— Груша, зачем вы все это пишете?</p>
   <p>— А чтобы жалели, барыня, и завидовали!</p>
   <p>В Коктебеле ее все любили. Она работала, как вол, веселилась, как целый табун. Знала все старинные песни, — свадебные, хороводные, заупокойные. Чудно танцевала русскую. По вечерам она — без стыда и совести — врывалась на длинную террасу, где все сидели за чаем — человек тридцать — и всплескивая руками, притоптывая ногами, визжа, причитая, кланяясь в пояс, «величала» — кого ей вздумается.</p>
   <p>— И Максимилиана — свет — Александровича и невесту его — которую не знаю…</p>
   <p>И еще:</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>Розан мой алый,</v>
     <v>Виноград зеленый!</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>Алю она страшно любила и так как была подла и ревнива, писала домой: «А девочка барыню совсем не признает, отворачивается, меня зовет „мама“. — Явная ложь, ибо Аля меня знала и любила.</p>
   <p>Аля в то время была Wunderkind’ом<a l:href="#n_1" type="note">[1]</a> по уму, красоте глаз и весу. Все восхищались и завидовали. Один господин, увидев нас вместе:</p>
   <p>прекрасного Сережу, молодую меня, похожую на мальчика, красавицу Грушу и красавицу Алю, воскликнул:</p>
   <p>— Целый цветник! —</p>
   <p>Мне, когда родилась Аля, не было 20-ти, Сереже — 19-ти. С Алей вместе подрастал котенок — серый, дымчатый — Кусака. Рос он у меня за матроской и в Алиной кровати. Груша отцеживала ему своего молока, и вырос он почти человеком. Это была моя великая кошачья любовь.</p>
   <p>Его шкурка до сих пор висит у меня на стене — ковриком.</p>
   <p>Макс Волошин о Груше и Але сказал однажды так:</p>
   <p>— У нее пьяное молоко, и Аля навсегда будет пьяной.</p>
   <p>Груша ушла от меня, когда Але был год. Ее выслала из Ялты полиция — ждали Царя и очищали Ялту от подозрительных личностей, а у Груши оказался подчищенный паспорт. Она вместо фамилии мужа, которого ненавидела, поставила свою, девичью.</p>
   <p>Приехав в Москву, она заходила ко всем моим коктебельским знакомым и выпрашивала — от моего имени — деньги.</p>
   <p>Потом я потеряла ее след.</p>
   <p>__________</p>
   <p>(Написано мая 1918 г., Москва)</p>
   <p>(Выписки из дневника)</p>
   <p>Москва, 4-го декабря 1912 г., вторник.</p>
   <p>Завтра Але 3 месяца. У нее огромные светло-голубые глаза, темно-русые ресницы и светлые брови, маленький нос, — большое расстояние между ртом и носом, — рот, опущенный книзу, очень вырезанный; четырехугольный, крутой, нависающий лоб, большие, слегка оттопыренные уши; длинная шея (у таких маленьких это — редкость); очень большие руки с длинными пальцами, длинные и узкие ноги. Вся она длинная и скорей худенькая, — tirée en longueur.<a l:href="#n_2" type="note">[2]</a></p>
   <p>Живая, подвижная, ненавидит лежать, все время сама приподнимается, замечает присутствие человека, спит мало.</p>
   <p>Родилась она 9-ти без четверти — фунта. 12-ти недель она весила — 13 ½ ф&lt;унтов&gt;.</p>
   <p>Москва, 11-го декабря 1912 г., вторник.</p>
   <p>Вчера Л&lt;еня&gt; Ц&lt;ирес&gt;, впервые видевший Алю, воскликнул; „Господи, да какие у нее огромные глаза! Я никогда не видел таких у маленьких детей!“</p>
   <p>— Ура, Аля! Значит глаза — Сережины.</p>
   <p>Москва, 12-го декабря 1912 г., среда.</p>
   <p>Пра сегодня в первый раз видела Ариадну. „Верно, огромные у нее будут глаза!“</p>
   <p>— Конечно, огромные!</p>
   <p>Говорю заранее: у нее будут серые глаза и черные волосы.</p>
   <p><a l:href="#n_3" type="note">[3]</a></p>
   <p>Москва, 19-го дек&lt;абря&gt;.</p>
   <p>У Али за последнее время очень выросли волосы. На голове уже целая легкая шерстка.</p>
   <p>Завтра у нас крестины.</p>
   <p>Крестной матерью Али была Елена Оттобальдовна Волошина — Пра. Крестным отцом — мой отец, И. В. Цветаев.</p>
   <p>Пра по случаю крестин оделась по-женски, т. е. заменила шаровары — юбкой. Но шитый золотом белый кафтан остался, осталась и великолепная, напоминающая Гёте, огромная голова. Мой отец был явно смущен. Пра — как всегда — сияла решимостью,·я — как всегда — безумно боялась предстоящего торжества и благословляла небо за то, что матери на крестинах не присутствуют. Священник говорил потом Вере:</p>
   <p>— Мать по лестницам бегает, волоса короткие, — как мальчик, а крестная мать и вовсе мужчина…</p>
   <p>Я забыла сказать, что Аля первый год своей жизни провела на Б&lt;ольшой&gt; Полянке, в М&lt;алом&gt; Екатерининском пер&lt;еулке&gt;, в собственном доме, — купеческом, с мезонином, залой с аркой, садиком, мохнатым-лохматым двором и таким же мохнатым-лохматым дворовым псом, похожим на льва — Османом. Дом мы с С&lt;ережей&gt; купили за 18 1/2 тысяч. Османа — в придачу — за 3 р&lt;убля&gt;.</p>
   <p>Эта пометка относится к маю 1918 г.</p>
   <p>Феодосия, 12-го ноября 1913 г., вторник.</p>
   <p>Але 5-го исполнилось 1 г&lt;од&gt; 2 мес&lt;яца&gt;.</p>
   <p>Ее слова:</p>
   <p>ко — кот (раньше — ки)</p>
   <p>тетя Вава — Ваня</p>
   <p>куда — куда</p>
   <p>где, Лоля</p>
   <p>мама</p>
   <p>няня</p>
   <p>папа</p>
   <p>пá — упала</p>
   <p>кá — каша</p>
   <p>кука — кукла</p>
   <p>нам, нá — нá</p>
   <p>Аля</p>
   <p>мням-ням</p>
   <p>ми-и — милый.</p>
   <p>Всего пока 16 сознательных слов. Изредка говорит еще „ýва“ — лёва.</p>
   <p>У нее сейчас 11 зубов.</p>
   <p>Она ходит одна. Побаивается, прижимает к груди обе руки. Ходит быстро, но не твердо.</p>
   <p>В Сережиной комнате есть арка с выступами, на одном из которых сидит большой — синий с желтым — лев.</p>
   <p>Аля проходит, держа в руке другого льва — из целлулоида.</p>
   <p>— Аля, положи лёву к лёве! —</p>
   <p>Она кладет маленького между лап большого и на обратном пути вновь берет его.</p>
   <p>— Аля, дай лёву папе.</p>
   <p>Она подходит к С&lt;ереже&gt; и протягивает ему льва.</p>
   <p>— Папа! Папа! На!</p>
   <p>— Аля, куку!</p>
   <p>— Куку!</p>
   <p>— Кто это сделал? Аля?</p>
   <p>— Аля!</p>
   <p>— Аля, дай ручку!</p>
   <p>Дает, лукаво спрятав ее сначала за спину. Это у нее старая привычка, — еще с Коктебеля.</p>
   <p>Она прекрасно узнает голоса и очаровательно произносит: „мама“,-то ласково, то требовательно до оглушительности. При слове „нельзя“ свирепеет мгновенно, испуская злобный, довольно отвратительный звук, — нечто среднее между „э“ и „а“ — вроде французского „in“.</p>
   <p>Уже произносит букву „р“, — не в словах, а в отдельных звуках.</p>
   <p>Еще одна милая недавняя привычка.</p>
   <p>С&lt;ережа&gt; все гладит меня по голове, повторяя:</p>
   <p>— Мама, это мама! Милая мама, милая, милая. Аля, погладь!</p>
   <p>И вот недавно Аля сама начала гладить меня по волосам, приговаривая:</p>
   <p>— Ми! Ми! — т. е. „милая, милая“.</p>
   <p>Теперь она так гладит всех — и С&lt;ережу&gt;, и Волчка, и Кусаку, и няню — всех, кроме Аси, которую она злобно бьет по шляпе.</p>
   <p>Меня она любит больше всех. Стоит мне только показаться, как она протягивает мне из кроватки обе лапы с криком: „нá!“</p>
   <p>От меня идет только к Сереже, к няне — с злобным криком.</p>
   <p>Купаться ненавидит, при виде волны уже начинает плакать.</p>
   <p>Упряма, но как-то осмысленно, — и совсем не капризна.</p>
   <p>Кота она обожает: хватает за что попало, при виде или голосе его кричит „кó“, подымает его за загривок на воздух, старается наступить. Все животные для нее — „кó“.</p>
   <p>Сейчас она сидит у меня на коленях и дает бумажку со спичечной коробки: — нá!</p>
   <p>Вчера вечером, когда я заходила к Редлихам за чаем для Сережи и Аси, старик Редлих сказал мне: — Хотите, я Вам скажу новость? — Какую? — Ваша дочка танцует. Ее сегодня приносила к нам на минутку Аннетта, и — представьте себе: она танцевала! Это было так трогательно!</p>
   <p>(Сейчас она изо всех сил кричит за дверью: — Мама! Мама! Мама!)</p>
   <p>С виду ей можно дать полтора года и больше. У нес бледное личико с не совсем еще сошедшим загаром. Глаза огромные, светло-голубые. Брови темнеют. — „У нее будут соболиные брови“, — сказала Пра, когда увидела ее после 2-х месяцев разлуки.</p>
   <p>Волосы — по выражению Аси — пегие. На затылке русые, спереди льняные, седые, зеленоватые, — как у деревенских детей. Твердые и густые. Недавно я катала ее колясочку при луне.</p>
   <p>О ее глазах: когда мы жили в Ялте, наша соседка по комнате, шансонетная певица, все вздыхала, глядя на Алю: — Сколько народу погибнет из-за этих глаз!</p>
   <p>И здесь, в Феодосии, художник-анархист Prévost, француз, родившийся в Алжире, сказал мне, только что познакомившись:</p>
   <p>— „Вчера я видел Вашу дочь. Какой прелестный ребенок! И какие у нее глаза! Сколько я ни смотрел, я никак не мог охватить их взглядом!“…</p>
   <p>Феодосия, 18-го ноября 1913 г., понед&lt;ельник&gt;.</p>
   <p>Третьего дня Аля первый раз поцеловала… кота. Это был ее самый первый поцелуй. После этого она два раза погладила себя по голове, приговаривая: — ми, ми.</p>
   <p>Вчера я кончила ей стихи. Завтра ей год, 2 с половиной месяца. Несколько дней тому назад она определенно начала драться.</p>
   <p>— Да, теперь она, на вопрос: — Как тебя зовут? — отвечает: Аля.</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>Аля! Маленькая тень</v>
     <v>На огромном горизонте.</v>
     <v>Тщетно говорю: „Не троньте!“</v>
     <v>Будет день</v>
    </stanza>
    <stanza>
     <v>Милый, грустный и большой, —</v>
     <v>День, когда от жизни рядом</v>
     <v>Вся ты оторвешься взглядом</v>
     <v>И душой.</v>
    </stanza>
    <stanza>
     <v>День, когда с пером в руке —</v>
     <v>Ты на ласку не ответишь.</v>
     <v>День, который ты отметишь</v>
     <v>В дневнике.</v>
    </stanza>
    <stanza>
     <v>День, когда, летя вперед</v>
     <v>Своенравно, без запрета</v>
     <v>С ветром в комнату войдет —</v>
     <v>Больше ветра!</v>
    </stanza>
    <stanza>
     <v>Залу, спящую на вид,</v>
     <v>Но волнистую, как сцена,</v>
     <v>Юность Шумана смутит</v>
     <v>И Шопена.</v>
    </stanza>
    <stanza>
     <v>Целый день настороже,</v>
     <v>А ночами — черный кофе.</v>
     <v>Лорда Байрона в душе</v>
     <v>Тонкий профиль…</v>
    </stanza>
    <stanza>
     <v>Метче гибкого хлыста</v>
     <v>Остроумье наготове.</v>
     <v>Гневно сдвинутые брови</v>
     <v>И уста…</v>
    </stanza>
    <stanza>
     <v>Прелесть двух огромных глаз,</v>
     <v>Их угроза, их опасность.</v>
     <v>Недоступность — гордость — страстность</v>
     <v>В первый раз…</v>
    </stanza>
    <stanza>
     <v>Благородным без границ</v>
     <v>Станет профиль — слишком белый,</v>
     <v>Слишком длинными — ресниц</v>
     <v>Станут стрелы;</v>
    </stanza>
    <stanza>
     <v>Слишком грустными — углы</v>
     <v>Губ изогнутых и длинных,</v>
     <v>И движенья рук невинных —</v>
     <v>Слишком злы.</v>
    </stanza>
    <stanza>
     <v>„Belle au bois dormant“ Перро, —</v>
     <v>Аля! — Будет все, что было.</v>
     <v>Так же ново и старо,</v>
     <v>Так же мило.<a l:href="#n_4" type="note">[4]</a></v>
    </stanza>
    <stanza>
     <v>Будет, — сердце, не воюй,</v>
     <v>И не возмущайтесь, нервы! —</v>
     <v>Будет первый бал и первый</v>
     <v>Поцелуй.</v>
    </stanza>
    <stanza>
     <v>Будет „он“. (Ему сейчас</v>
     <v>Года три или четыре.)</v>
     <v>— Аля! Это будет в мире</v>
     <v>В первый раз.</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>МЦ</p>
   <p>Феодосия, 5-го декабря 1913 г., среда.</p>
   <p>Сегодня Але 1 г&lt;од&gt; 3 мес&lt;яца&gt;. У нее 12 зубов (3 коренных и 1 глазной).</p>
   <p>Новых слов не говорит, но на вопросы: где картина? конь? кроватка? глазки? рот? нос? ухо? — указывает правильно, причем ухо ищет у меня за волосами.</p>
   <p>Вчера она, взяв в руки лист исписанной бумаги, начала что-то шептать, то удаляя его от глаз, то чуть ли не касаясь его ресницами. Это она по примеру Аннетты, читавшей перед этим вслух письмо, — „читала“. Тогда С&lt;ережа&gt; дал ей книгу, и она снова зашептала. С бумажкой в руках она ходила от С&lt;ережи&gt;ной кровати до кресла, непрерывно читая.</p>
   <p>Еще новость: стóит мне только сказать ей „нельзя“ или просто повысить голос, как она сразу говорит: „ми“ и гладит меня по голове. Это началось третьего дня и длится до сегодняшнего вечера.</p>
   <p>— Аля! Кто это сделал? Аля, так нельзя делать!</p>
   <p>— Куку! Я не сдаюсь.</p>
   <p>— Ми! Ко!</p>
   <p>Я молчу.</p>
   <p>Тогда она приближает лицо к моему и прижавшись лбом, медленно опускает голову, все шире и шире раскрывая глаза. Это невероятно-смешно.</p>
   <p>Ходит она с 11 1/2 мес&lt;яцев&gt; и — надо признаться — плохо: стремительно и нетвердо, очень боится упасть, слишком широко расставляет ноги.</p>
   <p>Последний раз я снимала ее 23-го ноября (1 г&lt;од&gt; 2 1/2 мес&lt;яца&gt;, — один раз с Пра и два раза одну. С Пра она похожа на куклу.</p>
   <p>Вообще, она плохо выходит, фотография не передает голубого цвета, и чудные ее глаза пропадают.</p>
   <p>Феодосия, Сочельник 1913 г., вторник.</p>
   <p>Сегодня год назад у нас в Екатерининском была елка. Был папа, — его последняя елка! — Алю приносили сверху в розовом атласном конверте (у нас дома говорили — „пакет“, и наши куклы были в „пакетах“), — еще моем, дедушкином.</p>
   <p>Еще Аля испугалась лестницы.</p>
   <p>Сейчас я одна. С&lt;ережа&gt; в Москве.</p>
   <p>Аля ходит по комнатам в красном клетчатом платьице, подарке Аси на 5-ое сент&lt;ября&gt;. За последнюю неделю она стала смелее ходить.</p>
   <p>Ее новые слова:</p>
   <p>агó — огонь</p>
   <p>тó — что</p>
   <p>тама — там</p>
   <p>áпа — лапа</p>
   <p>иди — да</p>
   <p>не — нет</p>
   <p>дядя Атя — Ася</p>
   <p>нó — нос</p>
   <p>ухяо — ухо</p>
   <p>Как собака лает? — Ау!</p>
   <p>Как кошка мяучит? — Мяу.</p>
   <p>Слыша собачий лай, сразу говорит: „àу“.</p>
   <p>Несколько дней после отъезда Сережи в больницу, я сидела с ней в его комнате, и она все время подходила к его кровати, открывала одеяло, смотрела кругом и повторяла: „Папа! Куда?“ Теперь она на вопрос: „где?“ вместо прежнего „куда“ отвечает „гама“.</p>
   <p>Сейчас они с Аннеттой пошли к Редлихам — к&lt;отор&gt;ые сейчас в Москве. Там прислуга Соня украшает елку для своего мальчика Вани. — Аля зовет его Вава. —</p>
   <p>Какая Аля будет через год? Непременно запишу в Сочельник.</p>
   <p>Сегодня я кончила стихи „Век юный“…</p>
   <p>— Когда промчится этот юный,</p>
   <p>Прелестный век…</p>
   <p>30-го мы выступаем с Асей на балу в пользу погибающих на водах.</p>
   <p>Да! Але это будет интересно.</p>
   <p>Когда я на втором нашем выступлении сказала перед стихами Але — „Посвящается моей дочери“ — вся зала ахнула, а кто-то восторженно крикнул: „Браво!“</p>
   <p>Мне на вид не больше 17-ти лет.</p>
   <p>Феодосия, 26-го декабря. 1913 г., четверг.</p>
   <p>&lt;1917 год&gt;</p>
   <p>„Все о себе, все о любви“. Да, о себе, о любви — и еще — изумительно — о серебряном голосе оленя, о неярких просторах Рязанской губернии, о смуглых главах Херсонесского храма, о красном кленовом листе, заложенном на Песни Песней, о воздухе, „подарке Божьем“… и так без конца… И есть у нее одно 8-стишие о юном Пушкине, которое покрывает все изыскания всех его биографов. Ахматова пишет о себе — о вечном. И Ахматова, не написав ни одной отвлеченно-общественной строчки, глубже всего — через описание пера на шляпе — передаст потомкам свой век… О маленькой книжке Ахматовой можно написать десять томов И ничего не прибавишь… Какой трудный и соблазнительный подарок поэтов — Анна Ахматова!</p>
   <p>&lt;1918 год&gt;</p>
   <p>О черни.</p>
   <p>Кого я ненавижу (и вижу), когда говорю: чернь.</p>
   <p>Солдат? — Нет, сижу и пью с ними чай часами из боязни, что обидятся, если уйду.</p>
   <p>Рабочих? — Нет, от „позвольте прикурить“ на улице, даже от чистосердечного: „товарищ“ — чуть ли не слезы на глазах.</p>
   <p>Крестьян? — Готова с каждой бабой уйти в ее деревню — жить: с ней, с ее ребятишками, с ее коровами (лучше без мужа, мужиков боюсь!) Β главное: слушать, слушать, слушать!</p>
   <p>Кухарок и горничных? — Но они, даже ненавидя, так хорошо рассказывают о домах, где жили: как барин газету читал: „Русское слово“, как барыня черное платье себе сшила, как барышня замуж не знала за кого идти: один дохтур был, другой военный…</p>
   <p>Ненавижу — поняла — вот кого: толстую руку с обручальным кольцом и (в мирное время) кошелку в ней, шелковую („клеш“) юбку на жирном животе, манеру что-то высасывать в зубах, шпильки, презрение к моим серебряным кольцам (золотых-то, видно, нет!) — уничтожение всей меня — все человеческое мясо — мещанство!</p>
   <p>__________</p>
   <p>Большевики мне дали хороший русский язык (речь, молвь)… Очередь — вот мой Кастальский ток! Мастеровые, бабки, солдаты… Этим же даром большевикам воздам!</p>
   <p>1-го июня 1918 г.</p>
   <p>Аля:</p>
   <p>— Ты сожженная какая-то.</p>
   <p>— Я никак не могу придумать для тебя подходящего ласкательного слова. Ты на небе была и в другое тело перешла.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Солдатики на Казанском вокзале.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Аля: „У меня тоже есть книга. — Толстого Льва: как лев от любви задохся“.</p>
   <p>__________</p>
   <p>В деревне я — город, в городе — деревня. (В городе, летом, хожу без шляпы, в деревне — не хожу босиком. Распущенность.) Вернее всего — оттуда: с окраин, с застав.</p>
   <p>__________</p>
   <p>— Вы любите детей? — Нет. — Могла бы прибавить: „не всех, так же, как людей, таких, которые“ и т. д.</p>
   <p>Могла бы — думая об 11-летнем мальчике Османе в Гурзуфе, о „Сердце Анни“ Бромлей, и о себе в детстве — сказать „да“.</p>
   <p>Но зная, как другие говорят это „да“ — определенно говорю — „нет“.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Не люблю (не моя стихия) детей, пластических искусств, деревенской жизни, семьи.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Милый друг: Вы говорите — и Вы правы — что и желание смерти — желание страсти.</p>
   <p>Я только переставляю.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Куда пропадает Алина прекрасная душа, когда она бегает по двору с палкой, крича: Ва-ва-ва-ва!</p>
   <p>__________</p>
   <p>Почему я люблю веселящихся собак и не люблю (не выношу) веселящихся детей?!</p>
   <p>Детское веселье — не звериное. Душа у животного — подарок, от ребенка (человека) я ее требую и, когда не получаю, ненавижу ребенка.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Люблю (выношу) зверя в ребенке, в прыжках, движениях, криках, но когда этот зверь переходит в область слова (что уже нелепо, ибо зверь бессловесен) — получается глупость, идиотизм, отвращение.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Зверь тем лучше человека, что никогда не вульгарен.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Когда Аля с детьми, она глупа, бездарна, бездушна, и я страдаю, чувствую отвращение, чуждость, никак не могу любить.</p>
   <p>Мой сон — 9-го июня 1918 г. 1 ч. дня</p>
   <p>Город на горе. Безумный ветер. Вот-вот дом сорвется, как уже сорвалось — сердце. Но знаю во сне, что дом не сорвется, потому что нужно, чтобы сон снился дольше.</p>
   <p>— Просыпаюсь</p>
   <p>Β комнате — очень женственный мальчик лет 17-ти, в военном. Говорит мне „ты“, смеется. (Он художник, большевик). „Но я не знаю, кто Вы“. — „Неужели не узнаешь? Ну, подумай!“ — Я не угадываю. — „Я отец Жана“. — „Какого Жана?“ — „Такой новый человек. Жан“.</p>
   <p>— Просыпаюсь —</p>
   <p>Β темной передней, у телефона. Я ему: „Но ведь телефон не звонит!“</p>
   <p>— Просыпаюсь —</p>
   <p>Бешеный автомобиль. Я и еще люди. Мчимся. Точное видение: слева — высоких холмов, сплошь покрытых красным осенним листом. Летим на огромное дерево (дуб). Разобьемся. — Мимо. — На холмах работают рабочие. Впереди — лужайка. Тропинки, отдельные огромные деревья. Я во сне думаю: выдумать я всего этого не могу, д&lt;должно&gt; б&lt;быть&gt; я это где-то, в детстве, видела. Д&lt;олжно&gt; б&lt;ыть&gt; во Фрейбурге (12 л&lt;ет&gt;, сосновый лес).</p>
   <p>— Просыпаюсь —</p>
   <p>Мчимся. Кто-то догоняет. Не велосипед, не автомобиль. Опережает. Возвращается. Хочу к нему. Хочу сказать шоферу, чтобы остановил автомобиль. Шофера нет. Останавливаю. На дороге — мой прежний мальчик. Вижу, что он стал меньше ростом, подымаю для поцелуя голову выше, чем следует, делаю вид, что тянусь к нему, зная, что от этого он станет выше. И вдруг замечаю на нем женское — белое с цветами — платье. Но все-таки хочу уйти с ним от других.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Просыпаюсь. От груди — огромная, горячая волна.</p>
   <p>__________</p>
   <p>— Аля принесла цветы Лиле. Узнаю случайно. — С 10 ч. утра до 2-х ч. Аля обратилась ко мне всего один раз: „Мама, можно“ и т. д.</p>
   <p>— Когда она с детьми, она определенно меня забывает. Только к вечеру, когда закат: „Марина! Какое красивое небо!“</p>
   <p>__________</p>
   <p>Милый друг! Когда я не с вами, я не лицемерка. Защищая при Вас детей, я глубоко равнодушна к ним, когда я одна. Здесь четверо детей, и ни один из них до сих пор не знает, как меня зовут.</p>
   <p>Когда в детстве (7 лет) я играла со взрослыми в карты и взятка была моя, я никогда не заявляла.</p>
   <p>Так всю жизнь. Тогда от деликатности, сейчас от брезгливости.</p>
   <p>__________</p>
   <p>„Взрослые не понимают детей“. Да, но как дети не понимают взрослых! И зачем они вместе?!</p>
   <p>__________</p>
   <p>Сытый голодному не товарищ. Ребенок сыт, взрослый голоден.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Детство. 6 или 7 лет. Таруса. Рябина. Рубят котлеты. Хлыстовки. Ягоды приносят.</p>
   <p>__________</p>
   <p>В детстве я всегда рвалась от детей к взрослым, 4-х лет от игр κ книгам. Не любила — стеснялась и презирала — кукол. Единственная игра, которую я любила — aux barres,<a l:href="#n_5" type="note">[5]</a> 11 л&lt;ет&gt; в Лозанне — за то, что две партии и героизм.</p>
   <p>16-го июня 1918 г.</p>
   <p>Антокольский о теософских, беатриченских, ясновидящих — непременно девических! — шеях:</p>
   <p>„Такое впечатление, что они ее из лейки поливают“.</p>
   <p>__________</p>
   <p>А&lt;нтоколь&gt;ский о Н&lt;икодиме&gt;: „Он — гётеянец. Т. е. — нет — я неверно сказал, я хочу сказать, что к нему по ночам является пудель или Mater Dolorosa<a l:href="#n_6" type="note">[6]</a>“.</p>
   <p>__________</p>
   <p>— В Польше есть почетная должность сторожа могилы Костюшко.</p>
   <p>__________</p>
   <p>4-го июля 1918 г.</p>
   <p>Аля: — „М&lt;арина&gt;! Что такое — бездна?“</p>
   <p>Я: — „Без дна“.</p>
   <p>Аля: — „Значит, небо — единственная бездна, потому что только оно одно и есть без дна“.</p>
   <p>__________</p>
   <p>— „Марина! Неужели ты все эти стихи написала? Мне даже не верится — так прекрасно!“</p>
   <p>__________</p>
   <p>6-го июля 1918 г.</p>
   <p>„— Марина! Мы с тобою в разряженных именах: Ариадна — Марина“.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Н&lt;икодим&gt; (о подвиге):</p>
   <p>— Самоуничижение — такой же инстинкт, как самосохранение.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Разница между мной (ребенком) и Алей:</p>
   <p>— У Али восторг к своему (своей породе в мире) перевешивает сильное отвращение к чужому.</p>
   <p>У меня — наоборот. (Было и есть).</p>
   <p>__________</p>
   <p>Аля (пропустив, по свойственной ей медлительности, шарманщика):</p>
   <p>— Марина! Я не особенно жалею, когда пропускаю какую-нибудь</p>
   <p>радость, а когда горе — жалею. Я только одного горя бы не жалела:</p>
   <p>видеть черта.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Аля:</p>
   <p>— „Марина! —</p>
   <p>С какой стороны — страна старины?“ (В Кремле)</p>
   <p>„Марина! Как старый лев лучше, чем старая женщина!“</p>
   <p>__________</p>
   <p>Глядя в небо:</p>
   <p>— „Марина! Как голубизна загребает белизну!“</p>
   <p>__________</p>
   <p>— „Марина! Голова у меня тяжелая, как у памятника, только не на вес“.</p>
   <p>17-го июля 1918 г.</p>
   <p>Хаос, взятый на учет.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Беззащитность рукописи (я).</p>
   <p>__________</p>
   <p>30-го июля 1918 г.</p>
   <p>Аля: — „Марина! Если бы твое кресло не было мягкое, оно было бы настоящее жесткое кресло“.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Александр Македонский, разрубая Гордиев узел, просто груб.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Лунная ночь в городе всегда готична.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Саламандра не огненна, она — огнеупорна. Какой безумный холод, чтобы жить в огне!</p>
   <p>__________</p>
   <p>31-го июля 1918 г.</p>
   <p>— „Мама! Я не могу спать! У меня такие острые думы!</p>
   <p>— Марина! Мне кажется — нет людей духа. Не духа, когда дышишь, а того, другого. Ты меня понимаешь?“</p>
   <p>__________</p>
   <p>1-го августа 1918 г.</p>
   <p>— „Где дыра, а сквозь дыру — синее небо, там — Италия“. (Н&lt;икодим&gt;)</p>
   <p>__________</p>
   <p>Аля: — „Марина! Когда ты пишешь — ты только водишь рукой, а пишет — душа“.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Аля, о видении ангела: лицо неяркое, как луна, а глаза нарисованные, а внутри — точно простокваша.</p>
   <p>__________</p>
   <p>„У меня горе тяжелое, как железо, как бомба“.</p>
   <p>__________</p>
   <p>— Воспоминание: этим летом я как-то после купанья сидела на песке. Подошла огромная белая лохматая собака и села рядом. И вот, Надя: „Что-й-то, барыня, странно на вас глядеть: на одного-то слишком много надето, а у другого — чего-то не хватает“.</p>
   <p>(Много шерсти у пса, отсутствие одежды — у меня.)</p>
   <p>__________</p>
   <p>Два источника гениальности женщины: 1) её любовь к кому-нибудь (взаимная или нет — все равно). 2) чужая нелюбовь.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Бездарна женщина: когда не любит (никого), когда ее любит тот, кого она не любит.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Когда нет мужчин, я о них никогда не думаю, как будто их никогда и не было.</p>
   <p>__________</p>
   <p>21-го августа 1918 г.</p>
   <p>Еда иногда пахнет совсем не едой: приключением, грустью (запах кухни большого отеля).</p>
   <p>__________</p>
   <p>Аля: — „Марина! Я хотела бы написать книгу про все. Только я бы не хотела ее продавать, я бы хотела, чтобы она у нас осталась, чтобы ее могли читать только родные: душевно-родные и другие“…</p>
   <p>__________</p>
   <p>Марина! А у тебя иногда дикие глаза: в них степи, ночь…</p>
   <p>__________</p>
   <p>На днях разбился верхний свет в столовой. Стекла вдребезги, кирпичи, штукатурка, звон. Мы с Алей еле спаслись. Аля, в слезах: — „Марина! я жалею книги!“</p>
   <p>— „Какие книги?“</p>
   <p>— „Ведь дом рушится!“</p>
   <p>__________</p>
   <p>— „Да! И если ты через 10 минут не будешь готова, я тебя не возьму ни гулять, ни в Кремль, и не дам тебе чаю!“</p>
   <p>— „А я тогда буду жить как святые! И буду писать 8 страниц в день!“</p>
   <p>(В реплике — ни самолюбия, ни самомнения, ни смирения — сразу сжилась.)</p>
   <p>__________</p>
   <p>Я — le contre — coup du fait.<a l:href="#n_7" type="note">[7]</a></p>
   <p>__________</p>
   <p>Мужчины и женщины мне — не равно близки, равно — чужды. Я так же могу сказать: „вы, женщины“, как: „вы, мужчины“. Говоря: „мы — женщины“, всегда немножко преувеличиваю, веселюсь, играю.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Июльское солнце я чувствую черным.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Аля, 27-го августа 1918 г., в кухне, за ужином — ко мне и Наде:</p>
   <p>„Вы тут все про дворников говорите, а я думаю про свою серебряную страну“.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Из письма:</p>
   <p>Нас делят, дружочек, не вещи высокого порядка, а быт. Согласитесь, что не может быть одинаковое видение от жизни у человека, к&lt;отор&gt;ый весь день кружится среди кошелок, кухонных полотенец, просто народных лиц, вскипевшего или не вскипевшего молока и человека, в полном чистосердечии никогда не видавшего сырой моркови.</p>
   <p>Женщине, если она человек, мужчина нужен, как роскошь, — очень, очень иногда. Книги, дом, забота о детях, радости от детей, одинокие прогулки, часы горечи, часы восторга, — что тут делать мужчине?</p>
   <p>У женщины, вне мужчины, целых два моря: быт и собственная душа.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Я абсолютно déclassée.<a l:href="#n_8" type="note">[8]</a> По внешнему виду — ктó я? 6 ч. утра. Зеленое, в три пелерины, пальто, стянутое широченным нелакированным поясом (городских училищ). Темно-зеленая, самодельная, вроде клобука, шапочка, короткие волосы.</p>
   <p>Из-под плаща-ноги в безобразных серых рыночных чулках и грубых, часто нечищеных (не успела!) башмаках. На лице — веселье.</p>
   <p>Я не дворянка — (ни гонора, ни горечи) и не хозяйка (слишком веселюсь), я не простонародье (слишком &lt;пропуск» и не богема (страдаю от нечищеных башмаков, грубости их радуюсь, — будут носиться!)</p>
   <p>Я действительно, абсолютно, до мозга костей, — вне сословия, профессии, ранга. — За царем — цари, за нищими — нищие, за мной — пустота.</p>
   <p>__________</p>
   <p>— «Монах ребенка украл!»</p>
   <p>(Возглас мальчишки на Казанском вокзале, видящего меня мчащуюся с Ириной на руках.)</p>
   <p>__________</p>
   <p>Тяготение к мучительству. Срываю сердце на Але. Не могу любить сразу Ирину и Алю, для любви мне нужно одиночество. Аля, начинающая кричать прежде, чем я трону ее рукой, приводит меня в бешенство. Страх другого делает меня жестокой.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Из письма:</p>
   <p>…Господи Боже мой, знайте одно: всегда, в любую минуту я о Вас думаю. Когда Вам захочется обо мне подумать, знайте, что Вы думаете в ответ.</p>
   <p>…Это ныло у меня два года в душе, а теперь воет.</p>
   <p>…Я же не одержима, моя одержимость тайная, никто в нес никогда не поверит.</p>
   <p>…Люблю Вас и без сына, люблю Вас и без себя, люблю Вас и без Вас — спящего без снов! — просто за голову на подушке!</p>
   <p>__________</p>
   <p>Леонид К&lt;анегиссер&gt;! Изнеженный женственный 19-тилетний юноша, — эстет, поэт, пушкинианец, томные глаза, миндалевидные почти.</p>
   <p>(Таким Вы были в январе 1916 г. — мой первый приезд в Петербург!)</p>
   <p>__________</p>
   <p>3-го — 4-го сент&lt;ября&gt; 1918 г.</p>
   <p>Некоторые люди относятся к внешнему миру с какой-то придирчивой внимательностью (дети, дальнозоркие — писатели типа Чехова и А. Н. Толстого).</p>
   <p>С такими мне утомительно и скучно.</p>
   <p>__________</p>
   <p>«И подарил он ей персиянский халат, п&lt;отому&gt; ч&lt;то&gt; стала она тогда уже часто прихварывать».</p>
   <p>(Так мог бы кто-нибудь рассказывать о Настасье Филипповне. — Русская «Dame aux Camélices»<a l:href="#n_9" type="note">[9]</a>).</p>
   <p>__________</p>
   <p>Октябрь. Из письма:</p>
   <p>Пишу Вам это письмо с наслаждением, не доходящим, однако, до сладострастия, ибо сладострастие — умопомрачение, а я — вполне трезва.</p>
   <p>Я Вас больше не люблю.</p>
   <p>Ничего не случилось, — жизнь случилась. Я не думаю о Вас ни утром, просыпаясь, ни ночью, засыпая, ни на улице, ни под музыку, — никогда.</p>
   <p>Если бы Вы полюбили другую женщину, я бы улыбнулась — с высокомерным умилением — и задумалась — с любопытством — о Вас и о ней.</p>
   <p>Я — aus dem Spiel.<a l:href="#n_10" type="note">[10]</a></p>
   <p>— Все, что я чувствую к Вам — легкое волнение от голоса, и то общее творческое волнение, как всегда в присутствии ума-партнера.</p>
   <p>Ваше лицо мне по-прежнему нравится.</p>
   <p>— Почему я Вас больше не люблю? Зная меня, Вы не ждете «не знаю».</p>
   <p>Два года подряд я — мысленно — в душе своей — таскала Вас с собой по всем дорогам, залам, церквам, вагонам, я не расставалась с Вами ни на секунду, считала часы, ждала звонка, лежала, как мертвая, если звонка не было, всё, как все, и все-таки не всё, как все.</p>
   <p>Вижу Ваше смуглое лицо над стаканом кофе — в кофейном и табачном дыму — Вы были как бархат, я говорю о голосе — и как сталь — говорю о словах — я любовалась Вами, я Вас очень любила.</p>
   <p>Одно сравнение — причудливое, но вернейшее: Вы были для меня тем барабанным боем, подымающим на ноги в полночь всех мальчишек города.</p>
   <p>— Вы первый перестали любить меня. Если бы этого не случилось, я бы до сих пор Вас любила, ибо я люблю всегда до самой последней возможности.</p>
   <p>Сначала Вы приходили в 4 часа, потом в 5 ч., потом в 6 ч., потом в восьмом, потом совсем перестали.</p>
   <p>Вы не разлюбили меня (как отрезать). Вы просто перестали любить меня каждую минуту своей жизни, и я сделала то же, послушалась Вас, как всегда.</p>
   <p>Вы первый забыли, кто я.</p>
   <p>Пишу Вам без горечи — и без наслаждения. Вы без горечи — и без наслаждения, Вы все-таки лучший знаток во мне, чем кто-нибудь, я просто рассказываю Вам, как знатоку и ценителю — и я думаю, что Вы по старой привычке похвалите меня за точность чувствования и передачи.</p>
   <p>__________</p>
   <p>(2-го окт&lt;ября&gt; 1918 г.)</p>
   <p>Женщина, чуть-чуть улыбаясь, подает левую руку. — Любовь. Примета.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Аля: «Марина! Когда ты умрешь, я поставлю тебе памятник с надписью:</p>
   <p>„Многих рыцарей — Дама“,</p>
   <p>только это будет такими буквами, чтобы никто не мог прочесть. Только те, кто тебя любили».</p>
   <p>__________</p>
   <p>— Последнее золото мира! —</p>
   <p>(О деревьях в Александровском саду.)</p>
   <p>__________</p>
   <p>Беззащитность рукописи.</p>
   <p>__________</p>
   <p>«Перед смертью не надышишься!» Это сказано обо мне.</p>
   <p>__________</p>
   <p>14-го ноября,</p>
   <p>в 11 ч. вечера — в мракобесной, тусклой, кишащей кастрюлями и тряпками столовой, на полу, в тигровой шубе, осыпая слезами собачий воротник — прощаюсь с Ириной.</p>
   <p>Ирина, удивленно любуясь на слезы, играет завитком моих волос. Аля рядом, как статуя восторженного горя.</p>
   <p>Потом — поездка на санках. Я запряжена, Аля толкает сзади — темно — бубенцы звенят — боюсь автомобиля…</p>
   <p>Аля говорит: — «Марина! Мне кажется, что все небо кружится. Я боюсь звезд!»</p>
   <p>__________</p>
   <p>Из письма:</p>
   <p>…Я написала Ваше имя и долго молчала. Лучше всего было бы закрыть глаза, и просто думать о Вас, но — я трезва! — Вы этого не узнаете, а я хочу, чтобы Вы знали. — (Знаю, что Вы все знаете!)</p>
   <p>Сегодня днем — легкий, легкий снег — подходя к своему дому, я остановилась и подняла голову. И подняв голову, ясно поняла, что подымаю ее навстречу Вашей чуть опущенной голове.</p>
   <p>Мы еще будем стоять так, у моего подъезда, — нечаянно — в первый — в тысячу первый раз.</p>
   <p>— Думайте обо мне что хотите (мое веселое отчаянье!). Но прошу Вас! — не валите всего этого на «безумное время».</p>
   <p>У меня всегда безумное время.</p>
   <p>Милый друг! Вчера вечером и в первый раз в жизни полюбила лифт. (Всегда панически и простонародно боялась, что застряну навек!)</p>
   <p>Я подымалась — одна в пустой коробке — на каком-то этаже играла музыка, и все провалы лифта были наводнены ею. И я подумала:</p>
   <p>Движущийся пол и музыка. Вся я. — И, задыхаясь от восторга, подумала: Музыка коварными когтями разворачивает грудь.</p>
   <p>А через час я встретилась с Вами.</p>
   <p>— Я знаю, что я вам необходима, иначе не были бы мне необходимы — Вы.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Аля:</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>Соленые волны моря</v>
     <v>Хлынули мне в лицо.</v>
     <v>Я царь всему этому брегу.</v>
     <v>Уносит меня луна.</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>__________</p>
   <p>Алино письмо С&lt;ереже&gt;</p>
   <p>(27-го ноября 1918 г.)</p>
   <p>Милый папа! Я так медленно пишу, что прошу дописать Марину. Мне приятно писать Вам. Часто я Вас ищу глазами по комнате, ища Ваше живое лицо, но мне попадаются только Ваши карточки, но и они иногда оживляются, п&lt;отому&gt; ч&lt;то&gt; я так внимательно смотрю. Мне все кажется: из темного угла, где шарманка, выйдете Вы с Вашим приятным, тонким лицом. Меня слушает всякий шум: кран, автомобиль, человеческий голос. Мне все кажется — все выпрямляется, когда я смотрю. Милый папа, я Вас буду бесконечно долго вспоминать. Целая бездна памяти надо мной. Я очень люблю слово «бездна», мне кажется, есть люди, которые живут над бездной и не погибают в буре.</p>
   <p>— Я в маминой комнате хожу в осеннем желтом пальто. Ваша жизнь, мой прекрасный папа, черная бездна небесная, с огромными звездами. Над Вашей головой — звезда Правды. Я кланяюсь Вам до самой низкой земли.</p>
   <p>— Милый папа, раз мы вечером гуляли, я посмотрела на небо, все небо кружилось. Я очень испугалась и сказала это маме. Мама сказала, что небо действительно кружится. Мне стало еще страшнее. На улице никого и ничего не было, кроме нас. Только тусклые фонари. И мама мне сказала, что нужно, чтобы не бояться звезд — сделать их своими друзьями. И мы спокойно пошли дальше. И теперь я уже без страха. И, опираясь на мамину руку, я буду жить. Целую Вас от всей моей души и груди.</p>
   <p>Аля.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Декабрь. В слове «боты» есть какая-то неизъяснимая (вполне изъяснимая) вульгарность.</p>
   <p>__________</p>
   <p>— «Кому живется, а кому и ежится!» (Баба, рассыпавшая на улице чечевицу, за которой стояла 2 часа на морозе в очереди).</p>
   <p>__________</p>
   <p>Аля: Марина! Я бы хотела построить дом для поэтов — чтобы камины пылали, кофе кипел, а они бы ничего не делали, — только писали стихи.</p>
   <p>__________</p>
   <p>«Мне снился праздничный сон — многолюдный. Большая мужская толпа и мои глаза».</p>
   <p>1919 год</p>
   <p>Январь: Трагическое во мне в последнюю минуту искуплено легкомыслием.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Есть женщины, у которых, по чести, не было ни друзей, ни любовников: друзья слишком скоро становятся любовниками, любовники — друзьями.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Нет маленьких событий. Есть маленькие люди.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Вся тайна в том, чтобы события сегодняшнего дня рассказать так, как будто бы они были 100 лет назад, а то, что совершилось 100 лет назад, — как сегодня.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Любовь разложима, но не делима.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Любовь — параллельная линия к нашей с Вами прямой, проведенная на миллиметр расстояния.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Аристократизм: враг избытка. Всегда немного меньше, чем нужно.</p>
   <p>Вечно Вы любовнику.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Клянусь Богом, что Вы меня ни капельки не любите, клянусь Богом, что я от этого люблю Вас гораздо меньше и любуюсь Вами гораздо больше, а так как это и Вам и мне дороже, чем любовь, продолжайте не любить меня — на здоровье!</p>
   <p>Все, что у меня осталось свободы с Вами — это мой смех.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Вы меня не любите, а я Вам не доверяю. (Любовь).</p>
   <p>__________</p>
   <p>Февраль: Никогда не уступаю желанию, всегда — причуде. От сильных своих желаний мне как-то оскорбительно, от причуды — весело. В желании я — раб, в причуде — царь.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Аля: «Мне кажется, я выйду замуж, шутя».</p>
   <p>__________</p>
   <p>Рассказываю Бальмонту о потере голоса. «Вы знаете, меня должно быть Бог наказал за то, что я слишком много говорила. Целых две недели я ничего не могла говорить, кроме „и“. Ни „а“, ни „о“ — только „и“. И тогда я поняла, что это, наверное, какой-нибудь Иван, которого у меня еще никогда не было».</p>
   <p>Бальмонт, молниеносно: — «Конечно: Иван-Царевич!»</p>
   <p>__________</p>
   <p>В двух словах об этом нашем с Алей визите к Бальмонту. В маленькой тесной кухне Бальмонт — «как царь под пледом» (выражение Нади), Анна Николаевна, Т&lt;атьяна&gt; Алексеевна, Мирра, Аля, я. У плиты — обезумев от жары и от того, что все сразу вскипело (знакомая трагедия!), Елена. В доме, очевидно, до сегодняшнего дня ничего не было, а теперь вдруг все стало: пекут блины, варят картошку, варят кашу, варят суп из телятины. И угощают, угощают, угощают. Бальмонт ест восторженно, Аля — истово. Мирра — причудливо. Я, случайно совершенно сытая, присутствую у стола в шубе, пью только кофе, любуясь классицизмом всей этой сцены.</p>
   <p>Бальмонт восклицает: «Ах, я бы с таким удовольствием съел всю эту телятину один! И никому бы не дал».</p>
   <p>И смеется, п&lt;отому&gt; ч&lt;то&gt;, как я, понимает классицизм, для Москвы 1919 года, этого возгласа.</p>
   <p>— «Нюшенька, вы наслаждаетесь?»</p>
   <p>— «Я знала, что вы меня спросите!»</p>
   <p>Мирра влюбленно заботится об Але, кормит ее со своей тарелки, все наперерыв уговаривают меня есть. А я, счастливая тем, что так чистосердечно ничего не хочу, что все нас тут так любят, что всем нам сейчас так хорошо, а завтра будет так плохо — курю папиросу за папиросой, не зная, что это — дым ли я выделяю или вдохновение.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Буржуазии для очистки снега запретили пользоваться лошадиными силами. Тогда буржуазия, недолго думая, наняла себе верблюда.</p>
   <p>И верблюд возил. И солдаты сочувственно смеялись: «Молодцы! Ловко обошли декрет!»</p>
   <p>(Собств&lt;енными&gt; глазами видела на Арбате.)</p>
   <p>__________</p>
   <p>Аля — Канун Весны — о 3&lt;авад&gt;ском: «Марина! У меня часто впечатление, что он не ушел, а исчез».</p>
   <p>__________</p>
   <p>— «Марина! Вы сон — который снится всем».</p>
   <p>— «Марина! Я видела сон весь из линеек и славянских букв, — целая наша кухня — огромные листы. Но нигде не было написано: Марина, мама, а везде: Женщина, Женщина».</p>
   <p>__________</p>
   <p>— «Марина! Есть вещи, которые кажутся очень, очень трудными. А найти такие слова — и совсем просто».</p>
   <p>__________</p>
   <p>— «В каждом человеке эта нитка тоски»…</p>
   <p>__________</p>
   <p>9-го марта 1919 г.</p>
   <p>Я: — «Аля! Что делают старухи в богадельне?» — Аля, не задумываясь: «Прядут Судьбу».</p>
   <p>__________</p>
   <p>Вчера, возвращаясь домой по Арбату, было так черно, что мне казалось: я иду по звездам.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Я — бродячая собака. Я в каждую секунду своей жизни готова идти за каждым.</p>
   <p>Мой хозяин — все — и никто.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Аля, 12-го марта 1919 г.</p>
   <p>— «Марина! Может быть небо все из голубых глаз?»</p>
   <p>__________</p>
   <p>— «И снится мне, будто весь пол в моей комнате — совсем круглый, выпуклый. Я точно предчувствовала, что придет ко мне кто-то Великий. Я привела свою комнату в довольно хороший вид, и в эту минуту послышался стук в дверь, и дверь сама открылась. Вошел Спаситель. Я молчала. Он сел на стул и грустно смотрел на меня. Я стояла и не хотела садиться и закрыла лицо руками. Моя комната, как только взошел Спаситель, наполнилась коралловыми крестами, перламутровыми мечами и распятиями. — Сон не прерывается, но я вижу, как Христа ведут на распятие в Терновом венце. (В „Терновом Венце“ с большой буквы.) Тогда я пошла в свою комнату и достала коралловый крест и перламутровый меч. Я пошла за ним. Он исчез. Но враги Его еще шли, ища его. И я перед собой в окне увидела реку».</p>
   <p>__________</p>
   <p>Иду за Алиным обедом. Мороз. Руки без варежек. В левой руке муфта, прижатая к груди. Мне необычайно приятно нести ее так. Узнай этот жест, он у меня в руке. — Ах! Так в XVIII веке держали, входя в гостиную, треуголку.</p>
   <p>__________</p>
   <p>14-го марта 1919 г.</p>
   <p>Опыт этой зимы: я никому на свете, кроме Али и Сережи (если он жив), не нужна.</p>
   <p>В каком году я жила!</p>
   <p>Я прекрасно представляю себе, что в один прекрасный день совсем перестану писать стихи. Причин множество:</p>
   <p>1) У меня сейчас в них (в писании их) — срочной необходимости (Imperativ’a) &lt;нет&gt;. Могу написать и не написать, следовательно не пишу.</p>
   <p>2) Стихи, как всякое творчество-самоутверждение. Самоутверждение — счастье. Я сейчас бесконечно далека от самоутверждения.</p>
   <p>3) Сейчас все летит, и мои тетрадки так бесконечно легко могут полететь. Зачем записывать?</p>
   <p>4) Я потеряла руль. Одна волна смывает другую. Пример: стихи об ангелах: «Ангелы слепы и глухи». Что дальше? — Всё!</p>
   <p>Хаос. Один образ вытесняет другой, случайность рифмы заводит меня на 1000 верст от того, что я хотела раньше, — уже другие стихи ο ними та же история, — уже третьи — и в итоге — чистый лист и мои закрытые — от всего! — глаза.</p>
   <p>__________</p>
   <p>5) Что хочу сказать? — Мир. — Мир сам себя скажет.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Могу писать только по команде. Пример: единственные — за последние 3 месяца — настоящие стихи: Стаховичу.</p>
   <p>(Любовный долг).</p>
   <p>Спасти меня сейчас может только новая любовь, со всем пафосом самоуничтожения в другом. Но это должен быть человек, к&lt;оторы&gt;й сможет вместить меня, т. е. бездна.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Я, конечно, кончу самоубийством, ибо вое мое желание любви — желание смерти. Это гораздо сложнее, чем «хочу» и «не хочу».</p>
   <p>И может быть я умру не оттого, что здесь плохо, а оттого, что «там хорошо».</p>
   <p>__________</p>
   <p>Есть во мне что-то, что вопреки всем моим уверениям, всему моему явному уничтожению в другом и вразрез со всем беспримерным людским тщеславием, заставляет говорить всех, кого я любила:</p>
   <p>— «Вы не меня любите. Вы любите что-то другое».</p>
   <p>__________</p>
   <p>16-го марта 1919 г.</p>
   <p>Странное чувство: в горе я не погружаюсь, горе во мне работает, роет какие-то подземные ходы.</p>
   <p>__________</p>
   <p>В конце концов мне придется поверить в бессмертие души!</p>
   <p>__________</p>
   <p>Мне, чтобы жить — надо любить, т. е. быть вместе. Значит: или умереть (быть со С&lt;тахови&gt;чем), или любить другого. Князь В&lt;олкон&gt;ский! Вы совсем не знаете, что я Вас уже люблю.</p>
   <p>Только одно — ради Бога! — пусть я Вам буду нужна, мне больше ничего не нужно.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Для памяти: 16-го марта утром, когда таяло, я, любя Стаховича, решила, чтобы не умереть, любить Волконского. Они жили вместе и на нем — каков бы он ни был — должен быть какой-то отблеск Стаховича.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Моя любовь — это страстное материнство, не имеющее никакого отношения к детям.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Жесточайший эгоизм: не желать брать. Его у меня нету. Я чаще всего не умею брать, п&lt;отому&gt; ч&lt;то&gt; люди — чаще всего — не умеют давать.</p>
   <p>Бывает так, что беру сама, и этим освобождаю и себя и другого.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Мое требованье — всегда просьба, моя просьба — всегда требованье.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Не могу — хоть убейте — чтобы человек думал, что мне что-нибудь от него нужно.</p>
   <p>Мне каждый нужен, ибо я ненасытна. Но другие, чаще всего, даже не голодны, отсюда это вечно-напряженное внимание: нужна ли я?</p>
   <p>__________</p>
   <p>С&lt;тахо&gt;вич умер как раз от того, от чего сейчас так мучусь (хочу умереть) — я: от того, что я никому не нужна.</p>
   <p>Никто не поймет бездны, к&lt;отор&gt;ую разверзает во мне это соответствие.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Чувствую, что не смогу любить В&lt;олкон&gt;ского.</p>
   <p>__________</p>
   <p>О биогр&lt;афии&gt; Лозэна: биогр&lt;афию&gt; Лозэна должны были бы писать женщины. Мужчинам он и в гробу не дает покоя.</p>
   <p>Только мужчинам может прийти в голову такая бестактность: оправдывать, выгораживать Марию-Антуанэтту в истории с Лозэном.</p>
   <p>Для королевы — предлагать свою любовь, такой же восхитительный жест, такая же доблесть, как для нищенки — отвергать миллионы.</p>
   <p>Я думаю, что каждый, кто пишет биографию Лозэна, вместо Марии-Антуанэтты подставляет свою невесту — и так пишет.</p>
   <p>— Лозэн и Мария-Антуанэтта, — какая прекрасная — в веках — пара! Для меня это лучше, чем Данте и Беатриче.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Женщины любят не мужчин, а Любовь, мужчины — не Любовь, а женщин. Женщины никогда не изменяют. Мужчины — всегда.</p>
   <p>__________</p>
   <p>19-го марта 1919 г.</p>
   <p>Три определения: Для других собственная душа наверное также туманна и неопределенна, как для меня, близорукой, моя собственная Поварская, в 2 ч. ночи, когда нет фонарей.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Ответ человека «не знаю», когда дело касается его собственной души, также поражает меня, как других мое вечное «не вижу» — (близорукость).</p>
   <p>__________</p>
   <p>Если бы я каким-нибудь чудом очутилась на секундочку в чужой грудной клетке, я бы, наверное, почувствовала такой же ужас от всей этой путаницы, туманности, неразграниченности чувств и понятий, как другой, если бы взглянул на мир моими близорукими глазами.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Москва сейчас смотрит на трамваи с недоверием, как на воскресшего Лазаря.</p>
   <p>Мне не дано возбуждать в людях жалость. Элементарный пример: иду в 11 ч. дня по Поварской с переполненной кошелкой в руках. — «Цвету, как роза».</p>
   <p>(Со вчерашнего дня во рту — ничего, кроме стакана поддельного чая, не было. В кошелке — старые сапоги, которые несу продавать.)</p>
   <p>__________</p>
   <p>Как одинок человек всю жизнь! В детстве мать, к&lt;отор&gt;ая вечером, когда ее безумнее всего любишь, — уезжает в концерт…</p>
   <p>__________</p>
   <p>Пока вся Москва 1919 г. несла снежную повинность, я несла — нежную.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Иду по Николопесковскому.</p>
   <p>— Зайти к Бальмонтам? — И сразу видение самой себя, — смеющейся, курящей, курящей, курящейся, — над стаканом чая, к&lt;отор&gt;ый не пью, потому что без сахара — скучно, а с сахаром — совести не хватает, ибо кусок сахара сейчас 4 р&lt;убля&gt; — и все это знают.</p>
   <p>И от этого видения — почти физическая тошнота.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Мое веселье скорей удивляет, чем очаровывает. — «С чего это она?»</p>
   <p>__________</p>
   <p>Дуракам мое веселье подозрительно: смеюсь, как дура, а через секунду — китайская грамота какого-нибудь рассужденья об аристократизме.</p>
   <p>__________</p>
   <p>В. Гюго. «Общие места». — Да, если солнце — общее место.</p>
   <p>__________</p>
   <p>К маленьким поэтам: Для того, чтобы воспевать японские вазы или край ноготка Вашей возлюбленной — достаточно казаться.</p>
   <p>Чтобы говорить о Боге, о солнце, о любви — нужно быть.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Стиль есть бытие: не мочь иначе.</p>
   <p>__________</p>
   <p>21-го марта 1919 г.</p>
   <p>Почему я так глубоко беспомощна во всем, что другим так легко? — найти чей-нибудь дом, взять билет на вокзале, выкроить по готовой выкройке — детскую рубашечку.</p>
   <p>Определенная атрофия какой-то части мозга. О, как я издалека чую то, чего не могу, и какой у меня тогда кроткий — от неизбежности — голос!</p>
   <p>__________</p>
   <p>Душа у меня — царь, тело — раб.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Бог, давший мне широкие плечи и крепкие руки, знал, что он делал. Но Бог, давший мне при этом такую душу — определенно не знал.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Аля: Марина! Когда у нас совсем нечего будет есть — даже гнилой картошки — я сделаю чудо. Я теперь его не делаю, п&lt;отому&gt; ч&lt;то&gt; раз мы едим гнилую картошку — значит, ее можно есть?</p>
   <p>__________</p>
   <p>— «Марина, я только представляюсь маленькой девочкой, я только представляюсь, что я труслива, что я ленива, что я не хочу есть.</p>
   <p>Я — существо, Марина! Я знаю все вперед — и все назад».</p>
   <p>__________</p>
   <p>«Марина! Ведь Вы тоже не простой человек!»</p>
   <p>— «Ты думаешь?»</p>
   <p>— «Неужели Вы этого до сих пор не знали? Как же Вы можете быть простым человеком, когда у Вас — такая дочь?!»</p>
   <p>__________</p>
   <p>Заставить изображение Спасителя портретом Наполеона (глаза, как угли — в золоте киота!). Вот мои 16 лет. (Внучка священника Владимирской губ&lt;ернии&gt;!)</p>
   <p>__________</p>
   <p>Я во Франции XX века — бессмысленно. Все мои партнеры (указывая на небо или в землю): — там.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Революция в Венгрии: Будапешт. Демонстрация кельнеров с цыганским оркестром.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Благовещенье 1919 г.</p>
   <p>У телефона: — Я слушаю. Муж&lt;ской&gt; голос: — Попросите, пожалуйста, Марину Ивановну. — Это я. — Ах, это Вы, Марина Ивановна? Я не узнал Вашего голоса. Говорит К. В. К&lt;авдаур&gt;ов. — Здравствуйте, К&lt;онстантин&gt; В&lt;асильевич&gt;. — М&lt;арина&gt; И&lt;вановна&gt;, я получил известие из Крыма и должен Вам сказать, что Сережа… — Убит, — мысленно подсказываю я. — Жив и здоров и просил Вам кланяться.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Минут пять спустя начинаю плакать. — Точное чувство до краев переполненных глаз, — слезы еще не текут. Колени дрожат. Чувство легкой физической тошноты.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Благовещенье! Благая весть! Недаром это мой любимый праздник! Я ровно 6 мес&lt;яцев&gt; ничего не знала о Сереже!</p>
   <p>__________</p>
   <p>У меня есть судьба. Поэтому — быть может — я так — дотла — лишена честолюбия.</p>
   <p>Вижу ее ясно, как на географической карте. Если бы я была на острове, у меня тоже была бы судьба.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Я в любви: Гибкость до последнего предела, и — в последнюю минуту — отпор. (Гордыня).</p>
   <p>__________</p>
   <p>3&lt;авад&gt;скнй: — «М&lt;арина&gt; И&lt;вановна&gt;, я хочу прийти к Вам. Можно?»</p>
   <p>Я: — «Нельзя. У меня дверь заперлась и не открывается».</p>
   <p>А&lt;нтоколь&gt;ский: — «А помните, что Вы говорили про красоту? Помните: красота — отмычка».</p>
   <p>3&lt;авад&gt;ский, деловито: — Нужно будет прийти.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Два несчастных счастья:</p>
   <p>1) Несчастье для души и счастье для тела: — Брать в долг. 2) Счастье для души и несчастье для тела: — Отдавать долг.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Аля, ночью: —…и небо было, как черный пурпур.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Апрель. Трагическая Вербная Суббота. Потеряла (в воду канули!) 500 р&lt;ублей&gt;. Спрятала — вместо них — две ложечки сахара в конверте. — 500 руб&lt;лей&gt;! 50 ф&lt;унто&gt;в картофеля — или почти башмаки — или калоши +20 ф&lt;унтов&gt; картофеля — или…</p>
   <p>Потеряла за три дня 1) старинную овальную флорентийскую брошку (сожгла), 2) башмаки (сожгла), 3) ключ от комнаты, 4) ключ от книжного шкафа, 5) 500 р&lt;ублей&gt;.</p>
   <p>О, это настоящее горе, настоящая тоска! Но горе — тупое, как молоток бьющее по голове.</p>
   <p>Я одну секунду было совершенно серьезно — с надеждой — поглядела на крюк в столовой.</p>
   <p>— Как просто! —</p>
   <p>Я испытывала самый настоящий соблазн.</p>
   <p>__________</p>
   <p>У некоторых людей тело более духовно, чем у других душа (Аля, Сережа).</p>
   <p>__________</p>
   <p>Аля, слушая «Пара гнедых»: — «Марина! Стыдно генералу засыпать на груди у молодой блудницы. Лучше бы сражаться в бою».</p>
   <p>__________</p>
   <p>История с Волконским</p>
   <p>«К&lt;нязь&gt; Волконский! Я пишу слово К&lt;нязь&gt; и чувствую себя в восторге» — вот начало моего письма к В&lt;олкон&gt;скому. Дальше ласковый и веселый рассказ о том, как я уже однажды стояла у ворот с письмом, но встретила М&lt;чеде&gt;лова и ушла с ним по мартовским московским лужам 1919 года, так и не узнав про старинную Англию. (Повод к моему письму. Что это просто любовь — я написать не решилась!) — Еще такая фраза: «Я Вас никогда не видала и ничего о Вас не знаю, кроме того 1) что Вы были на острове Мадере, 2) влюблены в родительный падеж, 3) только что выздоровели от сыпного тифа. — Три разных источника». — Дальше извинение за то, что я, будучи незнакома, пишу, и надежда, что он не сочтет это за невоспитанность. Еще пожелание выздоровления. И привет. И все. — Письмо на мой, и на моей породы людей — взгляд: простое, доверчивое, ласковое, очаровательное, на средний взгляд: странное. Можно, дурно относясь ко мне, назвать его экстравагантным. «Так незнакомым людям не пишут».</p>
   <p>Экзаменуя себя строго: письмо вольное, но не фамильярное. Мне даже унизительно писать это слово.</p>
   <p>И вот, на другой день, в воскресенье, — звонок по телефону.</p>
   <p>— Мне нужно такую-то.</p>
   <p>— Я.</p>
   <p>— Говорит Волконский. Вы ко мне писали. Я ничего не понял из Вашего письма. Что Вам от меня нужно?</p>
   <p>— Не поняли почерка или содержания?</p>
   <p>— Содержания.</p>
   <p>— Я просила Вас дать мне некоторые сведения о старинной Англии.</p>
   <p>— Я старый человек и считаю такие шутки неуместными. («Я пишу слово К&lt;нязь&gt; и в восторге»). Это наглость!</p>
   <p>— Вы меня не поняли.</p>
   <p>— И как старый человек считаю долгом сказать Вам, что незнакомым людям не пишут. Это невоспитанность.</p>
   <p>— Я очень жалею, что…</p>
   <p>— Я был в Англии 25 лет назад, три дня. Какая наглость!</p>
   <p>— Если Вы так сердитесь, то лучше давайте прекратим разговор.</p>
   <p>— Я не сержусь, но должен Вам сказать, что это нахальство. И советую Вам в другой раз так не шутить, п&lt;отому&gt; ч&lt;то&gt; такие шутки могут очень плохо кончиться. — Это неслыханно!</p>
   <p>— Мне остается только пожалеть, что Вы меня не поняли. Опускаю трубку. Все время говорила нежнейшим голосом, очень спокойно. Он лаял.</p>
   <p>На глазах слезы и чувство, что посреди лица — плевок.</p>
   <p>__________</p>
   <p>В течение недели я всем рассказывала эту историю. Защищали меня:</p>
   <p>Мчеделов, его собственная племянница Сонечка Голлидэй. У него на все была одна реплика: «Она издевалась». М&lt;чеде&gt;лов после разговора с ним сказал: «Дурак».</p>
   <p>А Бальмонт, к&lt;оторо&gt;му я рассказала всю эту историю, спокойно сказал: «Так говорить с женщиной? Это орангутанг».</p>
   <p>Но что бы ни говорили все мои друзья, у меня все-таки — когда я вспоминаю этот разговор — чувство, что я незаслуженно и безвозвратно оплевана.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Страстной Четверг: «— Ах, Аля, — грустно! — Повеситься? — Нет, Марина. (Пауза.) Повеситься — на Жизнь!»</p>
   <p>__________</p>
   <p>(На улице): — «Марина! Эта женщина думает только о роскошестве. Она беззаботна. Она бессмысленна».</p>
   <p>__________</p>
   <p>Бальмонт и солдаты у автомобиля.</p>
   <p>Б&lt;альмон&gt;т ночью проходит по какому-то из арбатских переулков. Сломанный автомобиль. Вокруг — трое солдат.</p>
   <p>— Повинуясь какому-то внутреннему голосу, перехожу было на другую сторону, но в последнюю минуту — конечно — остаюсь. И в ту же секунду один из них: «Эй, поп!» Тогда я подхожу к ним вплоть. — «Я действительно священник и скажу вам следующее: — ты (указывая на одного) скоро умрешь от сыпного тифа, тебя (указываю на другого) — повесят, а ты уцелеешь, тебе ничего не будет».</p>
   <p>— Почему же Вы пощадили третьего?</p>
   <p>— Чтобы он помешал двум первым разорвать меня.</p>
   <p>(Все это с бальмонтовской четкостью, быстротой, экспрессией.)</p>
   <p>__________</p>
   <p>Разговор с В. Алексеевым: Я: — «Володечка, Вы читали эти надписи: „Митинг Искусств“».</p>
   <p>Он, спокойно: — «Да, это нечто вроде „Кадрили литературы“». (Бесы).</p>
   <p>Аля: — «Марина! Мне кажется, когда мы говорим, люди нас не понимают, — как зверей».</p>
   <p>__________</p>
   <p>Страстная суббота: Аля, глядя на освещенную церковь Бориса и Глеба: «Марина! Тайная радость церквей».</p>
   <p>__________</p>
   <p>— «Марина! Я хочу играть в театре не для того, чтобы на меня смотрел народ, а для того, чтобы увидать себя в чуждом».</p>
   <p>__________</p>
   <p>Диалог: Я: «Ах, Аля, как я хотела бы сейчас фунт масла!» Аля: «Ах, Марина, как я бы хотела сейчас, чтобы была хорошая погода!»</p>
   <p>— «Марина! Я не люблю слово „фраза“, это вроде „актриса“!»</p>
   <p>__________</p>
   <p>— «Марина! Мне кажется, что я должна это держать шелковыми руками!»</p>
   <p>(Держа в руках Лермонтова)</p>
   <p>__________</p>
   <p>«Я не терплю — счастья!»</p>
   <p>__________</p>
   <p>— «Как мне горько, что я дитя! Мне почему-то жалко и чуть-чуть восторженно. Но я бы ничего не хотела, кроме детства. Я не хочу 11-ти и 12-ти лет».</p>
   <p>__________</p>
   <p>Глядя в окно. Чудная погода. Солнце. — «Хорошо в такую погоду быть нищим».</p>
   <p>«Марина! Как Вы думаете, что такое храбрость?» Когда человек боится и все-таки идет. «Значит: темная ночь со звездами».</p>
   <p>__________</p>
   <p>Целуя луч: — «Луч наконец получил то, за чем лился в комнату».</p>
   <p>__________</p>
   <p>Вчера я видела Стеньку Разина на Лобном месте. Впечатление случайной талантливости (так рука пошла) — как кустарные игрушки в детские рисунки. Лицо хитрое, узкое, ярко блещущие черные глаза. По обеим сторонам — болваны: огромные каторжные головы, вырастающие из дерева: там три, здесь четыре. Ватага. По левую сторону от Разина — в ногах — персияночка: балерина из кордебалета с огромным декольте и юбочкой до колен. Похоже еще на сахарную куклу. Между фигурами Разина и персияночки никакой связи, ни внешней, ни внутренней.</p>
   <p>__________</p>
   <p>21-го апреля, день Егория Храброго.</p>
   <p>— «Марина! Мне кажется, что на дне каждого колодца непременно должно быть что-нибудь синее».</p>
   <p>__________</p>
   <p>На могиле у Стаховича:</p>
   <p>Аля, восторженно: — «Мама! что я нашла! Оно не целое, — только кусочек, но все равно я положу его на могилу!»</p>
   <p>В руках — яичная скорлупа. Сама того не зная, повторяет какой-то древний обряд, когда на могилу приносили яйца.</p>
   <p>__________</p>
   <p>&lt;Лето 1919&gt;</p>
   <p>Я стала писать пьесы — это пришло как неизбежность, — просто голос перерос стихи, слишком много воздуху в груди стало для флейты…</p>
   <p>Пишу, действительно, себя не щадя, не помня.</p>
   <p>&lt;Май 1920&gt;</p>
   <p>Перечитываю сейчас «Quatre-vingt-treize».<a l:href="#n_11" type="note">[11]</a> Великолепно. Утомительно. Сплошное напряжение. Титаническое, как весь Hugo. Это перо стихии выбрали глашатаем. Сплошные вершины. Каждая строка — формула. Все мироздание. Все законы — божеские и человеческие. Безошибочность утомляет. Есть тончайшие разницы:</p>
   <p>Он думал, что он непогрешим,</p>
   <p>Он был — только безошибочен.</p>
   <p>Из каждой страницы бы вышла книга. Пристрастие к очертанию (архитектурность, может быть).</p>
   <p>Да. — Нет. — Черное. — Белое. — Добродетель. — Порок. — Моряк. — Воин. — Девушка. — Старик. — Дитя. — Роялист. — Республиканец.</p>
   <p>Великолепие общих мест. Мир точно только что создан. Каждый грех — первый. Роза всегда благоухает. Нищий — совсем нищий. Девушка — всегда невинна. Старик — всегда мудр. В кабаке — всегда пьянствуют. Собака не можег не умереть на могиле хозяина.</p>
   <p>Таков Hugo. Никаких неожиданностей.</p>
   <p>Hugo видит в мире только правильное, совершенное, до крайности выявленное, но не индивидуально-выявленное…</p>
   <p>…Жизнь всегда перехитрит Творца.</p>
   <p>Жизнь всегда перехитрит Hugo.</p>
   <p>Никто так не видал общего в отдельном, закона — в случайном, единого — во всем.</p>
   <p>Мать — Колокольня — Океан — Полицейский — все в порядке вещей и в таком Порядке, что даже я не восстаю!</p>
   <p>Но почему: такое отсутствие во мне тяготения к Hugo-человеку? — Все равно, чтó ел, чтó пил, как одевался, кого любил…</p>
   <p>Творец исчез за творением.</p>
   <p>&lt;Июнь 1920&gt;</p>
   <p>Скульптор зависит от мрамора, резца и т. д.</p>
   <p>Художник — от холста, красок, кисти — хотя бы белой стены и куска угля!</p>
   <p>Музыкант — от струн…</p>
   <p>Скульптор может ваять незримые статуи — от этого их другие не увидят.</p>
   <p>Художник может писать невидимые картины — кто их увидит, кроме него?</p>
   <p>Музыкант может играть на гладильной доске — но как узнать: Бетховена или Коробушку?</p>
   <p>У ваятеля может остановиться рука (резец).</p>
   <p>У художника может остановиться рука (кисть).</p>
   <p>У музыканта может остановиться рука (смычок).</p>
   <p>У поэта может остановиться только сердце.</p>
   <p>Кроме того: поэт видит неизваянную статую, ненаписанную картину, слышит неигранную музыку.</p>
   <p>__________</p>
   <p>После вечера у &lt;…&gt;<a l:href="#n_12" type="note">[12]</a></p>
   <p>28-го русск&lt;ого&gt; ноября 1920 г.</p>
   <p>То, что я чувствую сейчас — жизнь, т. е. — живая боль. И то, что я чувствовала два часа назад, на Арбате, когда Вы — так неожиданно для меня, что я не сразу поняла! — сказали: — «А знаете, куда мы поедем после Москвы?» И описание Гренобля — нежный воздух Дофин: недалеко от Ниццы — библиотека — монастырь — давно мечтали.</p>
   <p>Дружочек, это было невеликодушно! Лежачего — а кто так кротко лежит, как я! — не бьют.</p>
   <p>Понимали ли Вы, что делали — или нет?</p>
   <p>Если нет, так расскажу: рядом с Вами идет живой человек, уничтоженный в Вас, — женщина — (второе место, но участвует) — и Вы, в спокойном повествовательном тоне вводите ее в свою будущую Жизнь — о, какую стойкую и крепкую! — где ей нет места, где и тень ее не проляжет.</p>
   <p>А если нарочно (убеждена, что нечаянно!) — это дурной поступок, ибо я безропотна. Вы — для меня растравление каждого часа, у меня минуты спокойной нет. Вот сегодня радовалась валенкам, но — глупо! — раз Вы им не завидуете.</p>
   <p>— Хороша укротительница?</p>
   <p>Мне кажется, я могла бы так жить — месяцы!</p>
   <p>Только бы знать, что Вы в Москве, ходите по тем же улицам — счастливы! — Я так сильно в Вас, что как-то могла бы — без Вас, — только знать бы, что Вы изредка обо мне думаете и что однажды, подумав сильней, придете.</p>
   <p>Но довольно об этом! (Как страшно, что вот строки, пронизанные ужасом разлуки. Вы уже будете читать по совершении ее, — как страшно для меня!)</p>
   <p>— Халат устроен, старуха уломана. — Молодец я?! Но я так просила, у меня был такой убедительный голос, что и каменная баба не отказала бы!</p>
   <p>Так — клянусь Богом — умирающий просит воды.</p>
   <p>Ваш халат будет шиться в подвале — аристократическими руками — вата с моей шубы — подкладка с моего платья — сам он, халат — из Туркестана, украден в прошлом году моими руками в одном доме, где со мной плохо обращались.</p>
   <p>— Родословная! —</p>
   <p>&lt;О С. М. Волконском&gt;</p>
   <p>&lt;1921 год&gt;</p>
   <p>Вы сделали доброе дело: показали мне человека на высокий лад…</p>
   <p>Немудрено в Дневнике Гонкуров дать живых Гонкуров, в Исповеди Руссо — живого Руссо, но ведь Вы даете себя — вопреки… О искус всего обратного мне! Искус преграды (барьера). Раскрываю книгу: Театр (чужд). Танец (обхожусь без — и как!), Балет (условно — люблю, и как раз Вы — не любите)… Но книгу, которую я от Вас хочу, — Вы ее не напишете. Ее мог бы написать только кто-нибудь из Ваших учеников, при котором Вы бы думали вслух. Гёте бы сам не написал Эккермана…</p>
   <p>Ведь это тот самый Волконский, внук того Волконского, и сразу 1821–1921 гг. — и холод вдоль всего хребта: судьба деда — судьба внука:</p>
   <p>Рок, тяготеющий над Родом…</p>
   <p>Когда князь занимается винными подвалами и лошадьми — прекрасно, ибо освящено традицией, если бы князь просто стал за прилавок — прекрасно меньше, но зато более радостно… но — художественное творчество, то есть второе (нет, первое!) величие, второе княжество…</p>
   <p>Его жизнь, как я ее вижу, — да, впрочем, его же слово о себе: «История моей жизни? Да мне искренно кажется, что у меня ее совсем не было, что она только начинается — начнется, — Вы любите свое детство? — Не очень. Я вообще каждый свой день люблю больше предыдущего… Не знаю, когда это кончится… Этим, должно быть, объясняется моя молодость».</p>
   <p>__________</p>
   <p>Учитель чего? — Жизни. Прекрасный бы учитель, если бы ему нужны были ученики. Вернее: читает систему Волконского («хонского», как он произносит, уясняя Волхонку) — когда мог читать — Жизнь!</p>
   <p>__________</p>
   <p>«С&lt;ергей&gt; М&lt;ихайлович&gt;! Ваш отец застал Февральскую революцию?» — «Нет, только Государственную Думу. (Пауза.) Но с меня и этого было достаточно!»</p>
   <p>__________</p>
   <p>30 августа 1921 г.</p>
   <p>Смерть Блока. Еще ничего не понимаю и долго не буду понимать. Думаю: смерти никто не понимает…</p>
   <p>Удивительно не то, что он умер, а то, что он жил. Мало земных примет, мало платья. Он как-то сразу стал ликом, заживо-посмертным (в нашей любви). Ничего не оборвалось, — отделилось. Весь он — такое явное торжество духа, такой — воочию — дух, что удивительно, как жизнь — вообще — допустила…</p>
   <p>Смерть Блока я чувствую как вознесение.</p>
   <p>Человеческую боль свою глотаю. Для него она кончена, не будем и мы думать о ней (отождествлять его с ней). Не хочу его в гробу, хочу его в зорях.</p>
   <p>__________</p>
   <p>1921 год</p>
   <p>Не потому сейчас нет Данте, Ариоста, Гёте, что дар словесный меньше — нет: есть мастера слова — бóльшие. Не те были мастера дела, те жили свою жизнь, а эти жизнью сделали писание стихов. Оттого тáк — над всеми — Блок. Больше, чем поэт: человек.</p>
   <p>__________</p>
   <p>О Боже ты мой, как объяснить, что поэт — прежде всего — СТРОЙ ДУШИ!</p>
   <p>__________</p>
   <p>Встреча с поэтом (книгой) для меня благодать, ниспосланная свыше. Иначе не читаю.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Мое непревозмогаемое отвращение к некоторым своим стихам — прекрасным, знаю, но из мутных источников. Будущим до этого не будет дела, а мне дело — только до будущих.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Не надо работать над стихами, надо, чтобы стих над тобой (в тебе!) работал.</p>
   <p>1921 год</p>
   <p>Чего искала Марина Мнишек?.. Власти несомненно, но — какой? Законной или незаконной? Если первой — она героиня по недоразумению, недостойна своей сказочной судьбы. При мне бы ей родиться какой-нибудь кронпринцессой или боярышней и просто выйти замуж за какого-нибудь русского царя. С грустью думаю, что искала она первой, но если бы я писала ее историю…</p>
   <p>________</p>
   <p>…то написала бы себя, то есть не честолюбицу и не любовницу: себя — любящую и себя — мать. А скорее всего: себя поэта.</p>
   <p>__________</p>
   <p>1921 год</p>
   <p>Всё раньше всех: Революцией увлекалась 13-ти лет, Бальмонту подражала 14-ти лет, — и теперь, 29-ти лет… окончательно распростилась с молодостью.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Для меня стихи — дом, «хочу домой» с чужого праздника… Желая польстить царю, мы отмечаем человеческое в нем — дарование, свойство характера, удачное слово, то есть духовное, то есть наше.</p>
   <p>Желая польстить нам, цари хвалят: чашку, из которой мы их угощаем, копеечного петуха в руках нашего ребенка, то есть вещественное, то есть их, то, чем они так сверх-богаты… Каждый до неба превозносит в другом — свое, данное тому в размерах булавочной головки.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Театр не благоприятен для Поэта, и Поэт не благоприятен для Театра. Памятуя это слово этого поэта из поэтов — Гейне — ни одной секунды не прельщена лицезрением своего Казановы на сцене.</p>
   <p>Если же это бы, паче чаяния, случилось, умоляю гг. актера и актрису помнить о том, что Казанова уже действительно расстался, а Франциска еще действительно не рассталась со своей последней куклой.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Есть особая порода снов, я бы сказала — максимум дозволенной во сне — жизни… Не сон о человеке, а сам он… От сна — только закрытые глаза. Есть и другое — отвесный полет вниз (непрерывность падения). Падаешь — и не кончаешь, и знаешь, что не кончишь, не до-упадешь — и поселяешься в падении… Особенность и отличие: мне не снится, что я лечу: я — лечу! Сон — предлог, я бы сказала — законный предлог, не больше… Я не сновидящий, у меня — зоркий сон. И сны так вижу — всеми пятью чувствами.</p>
   <p>1923 год</p>
   <p>Магдалина, когда раскаялась, была хороша и молода. Когда мы говорим: Магдалина, мы видим ее рыжие волосы над молодыми слезами. Старость и плачет скупо.</p>
   <p>Мария Магдалина принесла Христу в дар свою молодость, — женскую молодость, со всем, что в ней бьющегося, льющегося, рвущегося.</p>
   <p>1923 г.</p>
   <p>Весну этого года я увидела черной, в темноте, скорей услышала, чем увидела, — в шуме разливающегося ключа, поздно вечером, когда уже ничего не видно… Шум надувающихся и проносящихся ручьев. — Этого слова я искала вчера, проходя темным вечером по деревне. Черный остов церкви, запах березового лыка (размоченных ливнями плетней), под ногами вязь, грязь, — и справа и слева, вдогон и в обгон — шум надувающихся, торопящихся, проносящихся ручьев…</p>
   <p>Февраль 1923 г.</p>
   <p>Хочу написать ОКНО (за кисеей)… Окно: синь. Просвет в горе. Раскрываю окно: гора. Или облако?</p>
   <p>1924 год</p>
   <p>Бессмысленно повторять (давать вторично) — вещь, уже сущую. Описывать мост, на котором стоишь. Сам стань мостом, или пусть мост станет тобою — отождествись или отождестви. Всегда — иноскажи.</p>
   <p>1924 г.</p>
   <p>Мой сон — не отдых, а действие, действо, которого я — и зритель, и участник…</p>
   <p>Октябрь 1924 г.</p>
   <p>Проза Бориса Пастернака утомительна. Есть два рода утомления: то, которое вы испытываете после целого тома мелких рассказов Чехова (или Джерома, или Аверченки, — Твена, пожалуй, нет) или от полуторачасового пребывания с человеком, который вас занимал или которого вы занимали, — и утомление от непрерывной формулы.</p>
   <p>От пустоты и от полноты.</p>
   <p>Первое утомление — утомление растраты (без восполнения), бездеятельности, безучастности, бесплодия. Вас обокрали и ошельмовали. Вы смеялись — и ничего не осталось.</p>
   <p>Утомление второго рода — утомление от непрерывности прихода: так рыбаки устают в удачные дни. С вас на протяжении какого-то срока непрерывно требовали — всего вас. Утомление сообщничества — сподвижничества — соперничества. Вы — лицо действующее. От вас все зависит (весь улов).</p>
   <p>Утомление сложенных рук (даже «tourner les pouces»<a l:href="#n_13" type="note">[13]</a>) и напряженных мускулов.</p>
   <p>После первого (чтения Чехова напр&lt;имер — гору сбросил, к&lt;отор&gt;ую на тебя навалили, море изверг (чужой пустоты) — к&lt;отор&gt;ое в тебя влили.</p>
   <p>После второго — гору сдвинул, море осушил.</p>
   <p>Первое — истощает, второе — обогащает.</p>
   <p>__________</p>
   <p>И еще: обратность процессов и следствий. Читая Чехова или беседуя с знакомым, вы (именно вы, я от Чехова томилась с детства) и не подозреваете о своей усталости. Только когда захлопнули книгу или дверь за выходящим — вы изумленно восклицаете: — Боже, до чего я устал!</p>
   <p>(Чтение Чехова — вязание в воздухе, без результата — восполнения — связанной полосы.) Напряжение растраты неосознанно, и утомление подкрадывается яко тать в нощи. Процесс растраты — усладителен, завершение его — опустошительно. Душа точно мстит за то, что человек часами мог обходиться без нее. (Расплата за каждое развлечение: расплата за растрату на ничтожное). И — о странность! — выпитое море превращается в ощущение: выпит! (в твою собственную выпитость). Полная параллель и даже тождество с опьянением алкоголем.</p>
   <p>С прозой Пастернака (как всякого большого мастера, — нет. Чехов тоже был мастер! — как всякого большого духа) — обратное.</p>
   <p>Читал — точно об стену бился, чуть ли не булыжник на мостовой колол, кончил — огромный прилив силы. Отданное — вернулось. Так Пастернак чувствует — закончив Урал.</p>
   <p>Посему книги Пастернака (м&lt;ожет&gt; б&lt;ыть&gt; самого дионисического из моих современников) никогда не сравню с вином, а прозу Чехова или иных бытовиков, — именно с вином, с развратом вина, сравню.</p>
   <p>Вдохновение.</p>
   <p>Есть священный инстинкт — и в этом меня подтвердит каждый пишущий — оберегающий нас от доверия к слишком легко давшемуся. Стихотворение, написанное в 10 мин&lt;ут&gt;, всегда подозрительно.</p>
   <p>Тот же священный инстинкт оберегает и настоящего читателя от доверия к слишком легко в него льющемуся.</p>
   <p>Радость добычи — почему это торжество мужского сознания не распространяется и на книгу (душу другого), ограничивается областью дел (чаще «дел») и любви?! Все в мире сем надо завоевывать — т. е. за все платить собой — друга как женщину и книгу как друга. Готового нет. Есть, но неизбежно второй и третий сорт.</p>
   <p>Богов из глыбы высекают и несколько веков спустя тем же усилием мышц из земли выкапывают.</p>
   <p>Б&lt;орис&gt; П&lt;астернак&gt; поэт, как прозаик, прежде всего нуждается в сподвижничестве. Рука, ищущая встречной (а скорей даже — «coup de main»!<a l:href="#n_14" type="note">[14]</a> 1933 г.). За непосильное берусь — помоги же! Сезам, откройся, чтобы я со всеми своими сокровищами — за твоими сокровищами в тебя вошел.</p>
   <p>Б&lt;орис&gt; П&lt;астернак&gt; осуществлен только в настоящем читателе, т. е. Б&lt;орис&gt; П&lt;астернак&gt; один — умысел, Б&lt;орис&gt; П&lt;астернак&gt; + идеальный читатель — умысел + действие, т. е. полный поступок: свершение. Б&lt;орис&gt; П&lt;астернак&gt; свершается не в напечатанном количестве страниц, как Бунин напр&lt;имер&gt;, хотящий только одного: любуйся! — Б&lt;орис&gt; П&lt;астернак&gt; свершается только в читателе. Он не данное, а даваемое. Не сотворенное, а творимое: рождаемое. Весь он — самый акт дачи.</p>
   <p>И в силу именно этой необходимости в сотворчестве, этой полной своей зависимости от другого, он так единственен, уединен и одинок.</p>
   <p>__________</p>
   <p>«Чувствуй» (воспринимай) и «любуйся» — вот с чем идут к читателю писатели типа Бунина. — «Я сделал, а ты посмотри», «дал, а ты возьми», «страдал, а ты поразвлекись». Писатели типа Бунина хотят зрителя, писатели породы Пастернака хотят — писателя, второго себя.</p>
   <p>«Работай», говорит Б&lt;орис&gt; П&lt;астернак&gt;, — «я бился — побейся и ты». (Я — над материалом, ты — надо мной, к&lt;отор&gt;ый для тебя тот же материал, первоисточник: природа.) Это — шахтер, в походе за золотом, а не рантье, нам это золото, на своих литературных приемах, в виде устриц, орхидей и чего еще? — расточающий.</p>
   <p>Б&lt;орис&gt; П&lt;астернак&gt; нам дает, нет, Б&lt;орис&gt; П&lt;астернак&gt; нас приводит на прииски. — Добывай.</p>
   <p>Б&lt;орис&gt; П&lt;астернак) — наше местознание. Добыча — наша.</p>
   <p>Но насколько несравненно больше доверия и любви в этом «бейся», чем в олимпийском «любуйся» Бунина. Б&lt;орис&gt; П&lt;астернак&gt; с нами последним — своей трудовой жилой делится — не ценнее ли банкирского «золотого дна».</p>
   <p>Б&lt;орис&gt; П&lt;астернак&gt; — наша трудовая, следовательно — золотая жила.</p>
   <p>(Пишу Б&lt;орис&gt; П&lt;астернак&gt; и все время думаю о Втором Фаусте Гёте.)</p>
   <p>Творчество Б&lt;ориса&gt; Π &lt; астернака &gt; — огромная лаборатория (алхимика.) (NB! связать с тем золотом. Пожалуй, образ еще верней, ибо здесь больше добыванья и — не забыть! — так Бертольд Шварц изобрел порох.) Это прежде всего материал, черновик. Есть поэты «без черновиков» — сразу набело — имя их легион и цена им грош. Есть поэты — сплошные черновики. Гёльдерлин, напр&lt;имер&gt;, с четырьмя вариантами одного и того же стихотворения (абсолют, очевидно, им найден на небесах!)</p>
   <p>Есть два рода поэтов: парнасцы и — хочется сказать — везувцы (-ийцы? нет, везувцы: рифма: безумцы). Везувий, десятилетия работая, сразу взрывается всем. (NB! Взрыв — из всех явлений природы — менее всего неожиданность.) Насколько такие взрывы нужны? В природе (а искусство — не иное), к счастью, вопросы не существуют, только ответы.</p>
   <p>Б&lt;орис&gt; П&lt;астернак&gt; взрывается сокровищами.</p>
   <p>16-го июня 1925 г.</p>
   <p>у зубн&lt;ого&gt; врача</p>
   <p>Потому что считали, что слишком мало — люди не давали мне НИЧЕГО.</p>
   <p>Поэтому, должно быть, Б&lt;орис&gt; П&lt;астернак&gt; не посвятит мне ни одного стихо&lt;творения&gt;.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Боль. Даль.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Льзя.</p>
   <p>__________</p>
   <p>&lt;1926 год&gt;</p>
   <p>Тайна смерти Есенина… У этой смерти нет тайны. Она пуста. Умер от чего? Ни от чего: от ничего. Смерть Есенина равна жесту петли на шее. Есенин весь как на ладошке, и жизнь, и смерть. И лицо, и стихи. &lt;…&gt; Пустота иногда полна звуками. Вот Есенин.</p>
   <p>7 февраля 1927 г.</p>
   <p>Мечта о Прогулке в горах — сначала Савойи (купить путеводитель), потом — оказывается — того света. Он водит. Мечта о другой прогулке — здесь (выбрать место!) — я вожу. Оставить до лета, до годовщины его первого письма ко мне, ставя на воскрешающей силе сроков (NB! Додумать).</p>
   <p>1928 год</p>
   <p>Любовь без ревности есть любовь вне пола. Есть ли такая? 1) без ревности 2) вне пола. Есть любовь с невозможностью ревности, т. е. любовь несравненного, вне сравнения стоящего. Тáк, может ли Гёте ревновать любимую — к любому? (Ревность — ведь это некий низший заговор равных. Своего рода — братство. Одну дрянь променяла на другую дрянь.)</p>
   <p>В ревности ведь элемент — признания соперника, хотя бы — права его на существование. Нельзя ревновать к тому, чего вообще не должно быть, к тому, которого вообще — нет. (А Пушкин — Дантес?) Нельзя ревновать к пустому месту (néant).</p>
   <p>В ревности есть элемент равенства: ревность есть равенство. Нельзя ревновать к заведомо-низшему, соревноваться с заведомо-слабейшим тебя, здесь уже ревность замещается презрением.</p>
   <p>Позвольте, но есть разные планы превосходства (соревнования). Бетховен превосходил любого — сущностью, но любой превосходил Бетховена — красотой. Гёте (80-ти лет) превосходил любого гением (и красотой!), но любой превосходил его молодостью.</p>
   <p>Ревность от высшего к низшему (Бетховена — к Иксу, Гёте — к Игреку, Пушкина — к Дантесу) не есть ревность лица к лицу, а лица — к стихии, т. е. к красоте, молодости, скажем вежливо — шарму, которые есть — стихия (слепая).</p>
   <p>К лицу ревновать не будешь, сам полюбишь! Гёте не может ревновать к Бетховену — вздор! Либо: не та ревность, боль — иного качества: боль — восторг, за которую — благодарность.</p>
   <p>Но ревность Гёте к помощнику садовника, на к&lt;оторого&gt; загляделась его &lt;·..&gt;<a l:href="#n_15" type="note">[15]</a> (я такого случая не знаю: наверное — был) — есть именно ревность в ее безысходности, ревность к стихии — и потому — стихийная.</p>
   <p>Только не надо путать стихии — с данным, его «лицо» (не-лицо) удостаивать своей ревности (страдания). Надо знать, что терпишь от легиона: слепого и безымянного.</p>
   <p>И чем нулевее соперник — тем полнее ревность: Пушкин — Дантес. (Нулевее — и как круглый нуль, и как последний нуль порядкового числительного: миллионный, ста-миллионный и т. д.)</p>
   <p>В лице Дантеса Пушкин ревновал к нелицу. И — нелицом (пóлом — тем самым шармом!) был убит.</p>
   <p>Лето 1928 г.</p>
   <p>…Был большой спор о море, я единственная не люблю, то есть имею мужество в этом признаться. «Любить — обязывает. Любить море — обязывает быть рыбаком, матросом, — а лучше всего Байроном (и пловец, и певец!). Лежать возле моря — не значит любить. Любить — знать, любить — мочь, любить — платить по счету. Как я смею сказать, что люблю море, когда не плаваю, не гребу, не — не — не»… Никто не понимал. «Ах, море»…</p>
   <p>…Любовь (даже к морю) — прежде всего — делать дело, иначе это тупик, как море для не пловца: меня.</p>
   <p>Апрель 1930 г.</p>
   <p>— Маяковский не только не прислуживался к Революции, а сидел за нее в тюрьме гимназистом 16 лет.</p>
   <p>— Поэма Октябрь ничуть не хуже первых вещей.</p>
   <p>— Умер вовсе не потому что Революция умерла — а потому что девушка не любила. И умер вовсе не потому что и одна умерла и другая не любила — потому что — как еще Наполеон сказал Гёте о Вертере — от двух вещей не умирают (Вертер: любовь и расстроенные дела), всегда — от одной. (Иногда — от всего, но это тоже — от одного.) Народное: двум смертям не бывать относится не только к смерти, а к причине смерти. Так, например. Блок умер не от подагры + астмы + еще чего-то, а — от тоски. Которая — одна. Всегда — одна!</p>
   <p>— Самое обидное, чтó можно сейчас сделать М&lt;аяков&gt;скому (а сделать ему может сейчас — всё — всякий — на к&lt;оторо&gt;го он даже бы не плюнул!) — это сказать, что он умер разочаровавшись в &lt;…&gt;. Он был ей предан вплоть до двух (2-х) тысяч уплоченного налогу. Сила этой смерти — в том, что он умер в полной силе, на высоте дара и судьбы.</p>
   <p>Поэтому я его не жалею, а на него (за него) — радуюсь.</p>
   <p>3-го июня 1931 г.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>МОЯ СУДЬБА — КАК ПОЭТА —</p>
   </title>
   <p>в до-революционной России самовольная, а отчасти не-вольная выключенность из литературного) круга из-за раннего замужества с не-литератором (NB! редкий случай), раннего и страстного материнства, а главное — из-за рожденного отвращения ко всякой кружковщине. Встречи с поэтами (Эллисом, Максом Волошиным, О. Мандельштамом, Тихоном Чурилиным) не — поэта, а — человека, и еще больше — женщины: женщины, безумно любящей стихи. Читатель меня не знал, п&lt;отому&gt; ч&lt;то&gt; после двух первых — самонапечатанных, без издательства — детских книг — из-за той же литературной оторванности и собственной особости: ненавидела напр&lt;имер&gt; стихи в журналах — нигде не печаталась. Первые стихи в журнале — в Северных Записках, п&lt;отому&gt; ч&lt;то&gt; очень просили и очень понравились издатели, — в порядке дружбы. Сразу слава среди поэтов. До широкого круга не дошло, п&lt;отому&gt; ч&lt;то&gt; журнал был новый — и скоро кончился. Все скоро кончилось.</p>
   <p>Революция. В 1918 г. читаю стихи в Кафе поэтов. Раз выступаю на вечере поэтесс. Успех — неизменный, особенно — Стенька Разин: «И звенят-звенят, звенят-звенят запястья: — Затонуло ты — Степанове — счастье!»</p>
   <p>Перед отъездом из Р&lt;оссии&gt; выпускаю у Архипова (был такой!) маленькую книжечку «Версты» (сборничек) и Госиздат берет у меня Царь-Девицу и другие «Версты», большие.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Заграница.</p>
   <p>В 1922 г. в Берлине, еще до меня, появляются книжки (собственно, отрывки из Ремесла) — Стихи к Блоку и Разлука.</p>
   <p>Приехав, издаю Ремесло (стихи за 1921 г. по апрель 1922 г., т. е. отъезд из Р&lt;оссии, Царь-Девицу — с чудовищными опечатками и Психею (сборник, по примете романтики), купленную Гржебиным еще в Р&lt;оссии&gt;. Потом, в Праге, в 1925 г. — Мóлодца. Потом, в Париже — каж&lt;ется&gt; в 1927 г. — После России (за к&lt;отор&gt;ую не получаю ни копейки).</p>
   <p>Читателя в эмигр&lt;ации&gt; нет. Есть — на лучший конец — сто любящих. (NB! Гораздо больше, но 1) я их не знаю и не вижу 2) они — хоть тысячи! — для меня ничего не могут, п&lt;отому&gt; ч&lt;то&gt; у читателя в эмиграции нет голоса. Для полной справедливости скажу, что на мои рядовые вечера — именно на вечера — чтения: без всяких соблазнов! выхожу и читаю — годы подряд приходили все те же — приблизительно) 80—100 человек. Я свой зал знала в лицо. Иные из этих лиц, от времени до времени исчезали: умирали. 1938 г. Ванв.)</p>
   <p>Моя внешняя литер&lt;атурная&gt; неудача — в выключенности из литер&lt;атурного&gt; круга, в отсутствии рядом человека, к&lt;отор&gt;ый бы занялся моими делами.</p>
   <p>Внутренняя — нет, тоже внешняя! — ибо внутренние у меня были только удачи — в несвоевременности моего явления — чтó бы на двадцать лет раньше.</p>
   <p>Мое время меня как действующую силу — смелó и смелó бы — во всякой стране (кроме одной огромной и нескольких, многих (еще — многих!) маленьких). Я ему не подошла идейно, как и оно мне. «Нам встречи нет, мы в разных странах». Я — в стане уединенных, а оно — пустыня со всё редеющими сторожевыми постами (скоро — просто кустами — с костями). Мало того, оно меня овражило и, естественно, огромчило, мне часто пришлось говорить (орать) на его языке — его голосом, «несвоим голосом», к&lt;оторо&gt;му предпочитаю — собственный, которому — тишину.</p>
   <p>Моя неудача в эмиграции — в том, что я не-эмигрант, что я по духу, т. е. по воздуху и по размаху — там, туда, оттуда. А содержания моего она, из-за гомеричности размеров — не узнала. Здесь преуспеет только погашенное и — странно бы ждать иного!</p>
   <p>Еще — в полном отсутствии любящих мои стихи, в отсутствии их в моей жизни дней: некому прочесть, некого спросить, не с кем порадоваться. Все (немногие) заняты — другим. В диком творческом одиночестве. Всё auf eigene Faust.<a l:href="#n_16" type="note">[16]</a> От темы вещи до данного слога (говорю именно о слогах). Ненавидя кружки, так хотела бы — друзей.</p>
   <p>В душности моего быта. В задушевности им.</p>
   <p>Не знаю, сколько мне еще осталось жить, не знаю, буду ли когда-нибудь еще в России, но знаю, что до последней строки буду писать сильно, что слабых стихов — не дам.</p>
   <p>Но знаю еще, что по сравнению с — хотя бы еще чешской захлестнутостью лирикой (1922 г. — 1925 г.) я иссохла, иссякла, — нищая. Но иссыхание, иссякновение — душевное, а не стихотворное. Глубинно-творческое, а не тетрадное.</p>
   <p>Знаю еще, что стóит мне только взяться за перо…</p>
   <p>Знаю еще, что все реже и реже за него берусь.</p>
   <p>(NB! здесь говорю о лирике, т. е. отдельных лирических стихах, которые приходят — и, неосуществленные — уходят… 1938 г.)</p>
   <p>Господи, дай мне до последнего вздоха пребыть героем труда:</p>
   <p>— Итак, с Богом!</p>
   <p>Июль 1931 г.</p>
   <p>…Ведь Пушкина убили, потому что своей смертью он никогда бы не умер, жил бы вечно, со мной бы в 1931 году по лесу гулял. (Я с Пушкиным мысленно, с 16 лет, всегда гуляю, никогда не целуясь, ни разу, ни малейшего соблазна.) Это — Пушкин никогда мне не писал «Для берегов отчизны дальней» — но заповедь последнего его письма, последние строки его руки — мне, Борис! — «так нужно писать историю» (русскую историю в рассказах для детей)… Пушкин — негр (черная кровь. Фаэтон!) — самое обратное самоубийству — жизнь!</p>
   <p>1931 г.</p>
   <p>Не хотела бы быть ни Керн, ни Ризнич, ни даже Марией Раевской. Карамзиной. А еще лучше — няней. Ибо никому, никому, никогда — с такой щемящей нежностью:</p>
   <p>Подруга дней моих суровых,</p>
   <p>Голубка дряхлая моя…</p>
   <p>Ведь Пушкин (как вся его порода) любя презирал, дружа — чтил, только Гончарову не презирал (понятие жены!).</p>
   <p>1931 г.</p>
   <p>Единственный памятник, который следовало бы сбить, — это памятник Николая I, убийцы Пушкина.</p>
   <p>Или, щадя работу Клодта, надпись:</p>
   <p>«Памятник, воздвигнутый самодержавием убийце Пушкина».</p>
   <p>10-го июля 1931 г.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>ВСТРЕЧА С ВНУЧКОЙ ПУШКИНА</p>
   </title>
   <p>Прихожу к Елене Николаевне Арнольд. У нее сидит дама — белобрысая — белорыбица — альбиноска, страшно-постная и скучная. Через несколько минут после моего прихода Е&lt;лена&gt; Н&lt;иколаевна&gt;, со свойственной ей бесцеремонностью, начинает ее — всячески выживать: — А Вам никуда не нужно идти? — М&lt;ожет&gt; б&lt;ыть&gt; Вам уже пора идти? — и так далее, и чем далее — тем грубее. Но дама — сидит, и Е&lt;лена&gt; Н&lt;иколаевна&gt;, когда убеждается, что сидеть — будет, глубоким, громким, даже не актерским, а декламаторским голосом — мне: — А Вы зна-аете, дорогая! кто у меня сидит? Я, робко: — Вы, кажется, сказали Г-жа Розен… Розен… — Розенмайер — что! Розенмайер — ничто. Эта дама — внучка Пушкина. Родная внучка Александра Сергеевича.</p>
   <p>И я, ничего не успев: — Дочь — Сашки?!</p>
   <p>За 6 лет Парижа я у Е&lt;лены&gt; Н&lt;иколаевны&gt; была в третий раз и ждала встретить у нее старую Т., «на которую» Е&lt;лена&gt; Н&lt;иколаевна&gt; меня и пригласила — и до того ждала, что сначала подивилась ее молодости (Т. — около 80-ти лет) и такой полной белобрысости. (И даже «Розен…» не смутило.)</p>
   <p>И вместо нее — встречаю внучку Пушкина, бывающую у Е&lt;лены&gt; Н&lt;иколаевны&gt; раз в год и зашедшую случайно.</p>
   <p>На вид — 45 лет — самый постный возраст! самый неудобоносимый и-выносимый, самый двусмысленный (сейчас, 1938 г. — мой, когда сам не знаешь — кто ты, на чтó похож, — впрочем, не сам, а сама, ибо у мужчин этого возраста нету) — итак, на вид 45 лет, но должна быть моложе, если не предполагать, что породила свою Светлану (названную, очевидно, в честь Пушкина, хотя это — Жуковский) 37-ми лет — чтó тоже возможно: всю жизнь собиралась — и разродилась.</p>
   <p>О Светлане этой — Светике — говорит захлебываясь, показывает ф&lt;отогра&gt;фию и открытку: тоже белорыбица — в русском костюме, за к&lt;отор&gt;ый где-то, конечно, получила какой-то приз, а пишет — 8 лет — Je tan brase.<a l:href="#n_17" type="note">[17]</a> Учится во французской школе. По-русски не читает и не пишет вовсе — и наверное не говорит. Сейчас — для точности — гостит в Баварии: оттуда анбразирует.</p>
   <p>Итак — внучка Пушкина, родная дочь Александра Александровича, генерала, почетного опекуна, бывшего у нас в доме в Трехпрудном, куда ехал мимо дома Гончаровых, с нашим — смежным (наш — д. № 8, шоколадный, со ставнями, с двумя огромными серебряными тополями. Разобран в Рев&lt;олюцию&gt; на дрова), родная дочь пушкинского Сашки — и жена «маленького русского офицера», сидящего в Шарантоне (у Е&lt;лены&gt; Н&lt;иколаевны&gt; там сидит сын, и знакомство на этой почве).</p>
   <p>Белобрысая, белобровая, белоглазая немка, никакая, рыбья, с полным ртом холодного приставшего к нёбу сала (жирно картавит).</p>
   <p>— У Вас есть какой-нибудь листок Пушкина?</p>
   <p>Она, с удовлетворением и даже горделивой улыбкой:</p>
   <p>— Ни-че-го. Папá все отдал в Академию наук.</p>
   <p>Узнала от нее, что оба пушкинских имения живы (в Револ&lt;юцию&gt; был упорный слух, что Михайловское сгорело) — но сильно запущены. Единственное собственное — не на вопрос — сведение (вставка в наш с Е&lt;леной&gt; Н&lt;иколаевной&gt; разговор) — что Ганнибал был куплен Петром за бутылку рома — сведение, к к&lt;оторо&gt;му уже Пушкин относился юмористически и уцелевшее только благодаря его реплике — насчет ваших предков, приносивших и уносивших царям ночные горшки (посудины).</p>
   <p>Читаю Стихи к Пушкину, разрываюсь от волнения — что перед внучкой. Одиноко — разрываюсь, ибо не понимает ничего и не отзывается — никак. (Е&lt;лена&gt; Н&lt;иколаевна&gt;, за всех хвастливая, спешно объявляет ей, что я самая великая и знаменитая поэтесса и т. д. — чего наверное не думает.)</p>
   <p>И — о Пушкине — всё.</p>
   <p>На ком был женат «Сашка», чтобы так дочиста ни одной пушкинской черты? А м&lt;ожет&gt; б&lt;ыть&gt; — слишком поздно женился, когда своих уж — не бывает? Если ей сейчас — 40 лет, то родилась она в 1891 г., Пушкин умер в 1837 г. и Сашке (кажется) было 4 года, знач&lt;ит&gt; родился (ничего нет под рукой) в 1833 г. 1891–1833=58 л&lt;ет&gt;. Нет, еще могут быть, у Б&lt;альмон&gt;та и у Александра) И&lt;вановича&gt; Г&lt;учкова&gt; — чудные. Особенно — если пушкинская кровь (неутомимая). Так или иначе: бедная Светлана! Такая мать и шарантонский отец — пожалуй что и Пушкину не одолеть (уже не одолел: 8 лет и: je tan brase. Myp 9-ти лет не делал ни одной ошибки, а учился по-франц&lt;узски&gt; только год).</p>
   <p>С увлечением — сладострастным хихиканьем и поддразниванием — говорит о квартире в 3 комнаты в Neuilly, к&lt;отор&gt;ую сняла на три месяца совместно с какой-то француженкой и русскими. — Кто же эти русские — или секрет? — хозяйка, по-настоящему увлеченная, — и для к&lt;отор&gt;ой «внучка Пушкина» не редкость, ибо знает ее — и цену ей (кáк выгоняла!!) — давно. — Никакого секрета нет и быть не может: все тайное станет явным (кроме тайны твоей наследственности). Имени русских, несмотря на бесстрастнейшие и подробнейшие расспросы хозяйки — не назвала.</p>
   <p>Из моих стихов к Пушкину — самых понятных, то, с чего все и повелось: «Бич жандармов, бог студентов — Желчь мужей, услада жен» — не поняла ничего и не отозвалась ничем, ни звуком (даже: гмм…).</p>
   <p>Внучка Пушкина — и я, внучка священника села Талиц.</p>
   <p>Что же и где же — кровь.</p>
   <p>Пушкин, при всем этом, конечно, присутствовал незримо, не мог не — хотя бы из-за юмора положения.</p>
   <p>И, несмотря на: ни йоты, ни кровинки пушкинских, несмотря на (наконец, нашла!) рижскую мещанку — судорога благоговейного ужаса в горле, почти слезы, руку поцеловала бы, чувство реликвии — которого у меня нету к Пушкину — но тут два довода и вывода, к&lt;отор&gt;ые, из честности, оставляю оба:</p>
   <p>первое:</p>
   <p>ибо Пушкин — читаю, думаю, пишу — жив, в настоящем, даже смерть в настоящем, сейчас падает на снег, сейчас просит морошки — и всегда падает — всегда просит — и я его сверстница, я — тогда; она же — живое доказательство, что умер: Пушкин во времени — и неизбежно в прошлом — раз мы (внучки) приблизительно одного возраста</p>
   <p>и второе:</p>
   <p>ибо Пушкин — все-таки — моя мечта, мое творческое сочувствие, а эта — его живая кровь и жизнь, его вещественное доказательство, его четверть крови…</p>
   <p>Из этого (кажется, для обоих — вывод, сейчас спешу, не успею додумать — вывод: насколько жизнь (живое) несравненно сильнее — физически-сильнее, ибо судорога, слезы, мороз по коже, поцелуй руки — физика — самой сильнейшей, самой живейшей мечты, самая убогая очевидность (осязаемость) самого божественного проникновения.</p>
   <p>Казалось, не я это говорю, я, всю жизнь прожившая мечтой, не мне бы говорить, но — мое дело на земле — правда, хотя бы против себя и от всей своей жизни.</p>
   <p>__________</p>
   <p>10 июля 1931 г.</p>
   <p>(Сейчас для меня ясно: волнение другого порядка. Одно — «Для берегов отчизны дальней», другое — Сашкина дочка в комнате. Если последнее волнение сильней, то п&lt;отому&gt; ч&lt;то&gt; физика, вообще, сильней. Зубная боль сильнее (грубее) душевной. Но умирают — от душевной, от зубной — нет.</p>
   <p>Сила еще не есть мерило вещи, это только — признак ее. И даже если от зубной боли пускают пулю в лоб — да, боль сильная, но и она и такая смерть — невысокого порядка.)</p>
   <p>1933 год</p>
   <p>Любопытна судьба этих стихов: от меня — к Борису, о Борисе и мне. Часто, и даже годы спустя, мне приходилось слышать: «Самое замеч&lt;ательное&gt; во всей книге», узнавать, что эти стихи — чьи-то любимые: гвоздь в доску и перст в рану. Оказывается, они большинством были поняты, как о нас (здесь) и тех (там), о нас и России, о нас вне России, без России.</p>
   <p>И теперь, перечитывая: все, каждая строка совпадает, особенно:</p>
   <p>Разбили нас — как колоду карт!</p>
   <p>Строка, за выразительностью, тогда мною оставленная, но с огорчительным сознанием несоответствия образа: двух нельзя разбить как колоду, колода — множество, даже зрительно: карты летят.</p>
   <p>Даже мое, самое личное, единоличное:</p>
   <p>Который уж, ну — который март? (Месяц того потока стихов к Борису) март — почти что пароль нашего с Б&lt;орисом&gt; заговора — даже этот март оказался общим, всеобщим («Которую весну здесь сидим и сколько еще??»)</p>
   <p>Редкий, редчайший случай расширения читателем писательского образа, обобщения, даже увечнения частности.</p>
   <p>Ни о какой эмиграции и России, пиша, не думала. Ни секунды. Думала о себе и о Борисе. — И вот. —</p>
   <p>1934 год</p>
   <p>Myp — 23 февраля 1934 г. (9 л&lt;ет&gt; 23 дня) — 1-ый школьный год: Βξт я сегодня глядел на учительницу и думал: — Вот у нее есть какая-то репутация, ее знают в обществе, а мама — ведь хорошо пишет? — а ее никто не знает, п&lt;отому&gt; ч&lt;то&gt; она пишет отвлеченные вещи, а сейчас не такое время, чтобы читали отвлеченные вещи. Так что же делать? Она же не может писать другие вещи.</p>
   <p>21 июля 1935 г.</p>
   <p>&lt;Мур&gt; (В ответ на мои стихи: Небо — синей знамени. Сосны — пучки пламени…) — Синее знамя? Синих знамен нет. Только у канáков пучки пламени? Но ведь сосны — зеленые. Я так не вижу, и никто не видит. У Вас белая горячка: синее знамя, красные сосны, зеленый змей, белый слон. Как? Вы не любите красивой природы? Вы — сумасшедшая! Ведь все любят пальмы, синее море, горностай, белых шлицов. Для кого Вы пишете? Для одной себя, Вы одна только можете понять, потому что Вы сами это написали!</p>
   <p>16-го февраля 1936 г.</p>
   <p>У П&lt;астерна&gt;ка только одна забота: зрительная (то есть смысловая) точность эпитета. У меня вся эта забота множится на бессмысленную слуховую точность звука, — смысла знать не знающую (на предначертанность звучания) звучать должно так-то, а значить то-то. И никаких!</p>
   <p>__________</p>
   <p>Если бы мне на выбор — никогда не увидать России — или никогда не увидать своих черновых тетрадей (хотя бы этой, с вариантами Ц&lt;арской&gt; Семьи) — не задумываясь, сразу. И ясно — чтó.</p>
   <p>Россия без меня обойдется, тетради — нет.</p>
   <p>Я без России обойдусь, без тетрадей — нет.</p>
   <p>Потому что вовсе не: жить и писать, а жить-писать и: писать — жить. Т. е. всё осуществляется и даже живется (понимается &lt;…&gt;) только в тетради. А в жизни — что? В жизни — хозяйство: уборка, стирка, топка, забота. В жизни — функция и отсутствие. К&lt;отор&gt;ое другие наивно принимают за максимальное присутствие, до к&lt;отор&gt;ого моему так же далёко, как моей разговорной (говорят — блестящей) речи — до моей писаной. Если бы я в жизни присутствовала… — Нет такой жизни, которая бы вынесла мое присутствие. Скромный пример: моя попытка присутствия всегда разбивала — не жизни (слава Богу! 2) это может и каждая мидинетка), а самоё жизнь. — Это не жизнь, а сон какой-то… С Вами не живешь, а паришь! (Или — «горишь») — и эти слова мне говорились иначе, чем мидинетке или актрисе, уже потому что не радостно, а испуганно, восхищенно-устрашенно — и устрашенно побеждало, т. е. человек из орлиных когтей моего восхищения: восхищения — вырывался — или я сама выпускала — и — разбивался? нет, потерев лоб или затылок — разгибался как резиновый. И жил дальше. А я жила — дальше, то есть дальше писала. Это история моей каждой любви.</p>
   <p>Май 1936 год</p>
   <p>Мне нечего давать в С&lt;овременные&gt; 3&lt;аписки&gt;, потому что все стихи недописаны: в последнюю секунду уверенность, что можно — или отчаяние, что дóлжно — данную строку (иногда дело в слове) сделать лучше.</p>
   <p>1930-е годы</p>
   <p>Оставьте меня, потрясения, войны и т. д. У меня свои события: свой дар и своя обида — о, за него, не за себя.</p>
   <p>Летопись своей судьбы.</p>
   <p>Свое самособытие.</p>
   <p>Войны и потрясения станут школьной невнятицей, как те войны, которые учили — мы, а мое — вечно будет петь.</p>
   <p>15-го марта 1939 г.</p>
   <p>15-го марта 1939 г. — вход в Прагу. В 7 ч. 45 мни. освещается градчанский зáмок, взвивается флаг. Вся Прага — на площади: последний гимн, вся толпа поет и плачет. 16-го — сплошной парад, оркестры военной муз&lt;ыки&gt;, вся Прага залита офицерами. Толпа идет к Памятнику павшим (Monument aux morts) — за независимость Чехии: толпа нашла свою дорогу.</p>
   <p>Тáк что мое «Можно ль, чтоб века бич слепоок родину света взял под сапог» — сказанное тогда в сентябре и недосказанное, потому что не знала: где радий? в отобранных или неотобр&lt;анных&gt; областях? — сбылось: вся родина (света) взята под сапог!</p>
   <p>8 апреля 1939 г.</p>
   <p>Страстная Суббота — 8-го апреля 1939 г. Пастёр. — Вчера сожрали Албанию. Скипер вопил на всех языках: Спасите Албанию! (S. О. S.) Потрясающая телегр&lt;амма&gt; какого-то министра — захватчику: 500 л&lt;ет&gt; назад варварами были — азиаты… У азиатов были руки в нашей крови… &lt;Муссолини?&gt;, пока не поздно… Мы — не сдадимся. Нам честь — дороже жизни. В наш край вы придете по трупам, не только мужчин, но и женщин… — Attention! Tirana parle… Attention! Tirana parle…<a l:href="#n_18" type="note">[18]</a> — и безумный (нарочный) треск морса — не незаглушающего. 100000 ит&lt;альянцев&gt; — (иные говор&lt;ят&gt; сорок: всё равно) напали на стр&lt;ану&gt; с милл&lt;ионом&gt; населения. Жена короля Зогу — Джеральдина — бежала с 2-дневным сыном… Нынче, в Страстную Субботу, итальянцы вошли в Тирану и Скутари. Население ушло в горы. Нет пуль — бросают камни. — «Черногорцы, что такое?…» И Тироль. И Кавказ.</p>
   <p>9-го мая 1939 г.</p>
   <p>Вчера, 8-го мая — Hommage à la Tchekoslovaque.<a l:href="#n_19" type="note">[19]</a> Узнаю в 1 ч. дня. Занимаю деньги, бегу (NB! по плану, ежесекундно сличая) на Bonaparte: 18, Rue Bonaparte — Colonie Tchecoslovaque<a l:href="#n_20" type="note">[20]</a> — где продаются билеты — там билетов уже нет, все остающиеся вернули утром в Trocadéro — вечером, в 8 1/2 ч. вхожу в Trocadéro — везде полиция — потоки дам и господ — билетов нет — ни одного, ни за 10 — ни за 15 — ни за — (все мои чешские стихи).</p>
   <p>Идем с Муром домой — Сеной. Мур — утешает. Я — спокойна: так со мной было — всю жизнь.</p>
   <p>А пели — чешский гимн. И были — все чехи Парижа. И этого я уже никогда не увижу и не услышу.</p>
   <p>Единств&lt;енное&gt; «зрелище» на которое мне — за годы — м&lt;ожет&gt; б&lt;ыть&gt; за всю заграницу (17 л&lt;ет&gt;) страстно захотелось — п&lt;отому&gt; ч&lt;то&gt; не зрелище.</p>
   <p>И ―</p>
   <p>Ну — судьба. (Моя вечная несудьба). Fatalité.<a l:href="#n_21" type="note">[21]</a> Но — c’est dur.<a l:href="#n_22" type="note">[22]</a> MЦ.</p>
   <p>1939 год</p>
   <p>…Сон 23 апреля 39 г. Иду вверх по узкой тропинке горной — ландшафт св. Елены: слева пропасть, справа отвес скалы. Разойтись негде. Навстречу — сверху лев. Огромный. С огромным даже для льва лицом. Крещу трижды. Лев, ложась на живот, проползает мимо со стороны пропасти. Иду дальше. Навстречу — верблюд — двугорбый. Тоже больше человеческого, верблюжьего роста, необычайной даже для верблюда высоты. Крещу трижды. Верблюд перешагивает (я под сводом: шатра: живота). Иду дальше. Навстречу — лошадь. Она — непременно собьет, ибо летит во весь опор. Крещу трижды. И — лошадь несется по воздуху — надо мной. Любуюсь изяществом воздушного бега.</p>
   <p>И — дорога на тот свет. Лежу на спине, лечу ногами вперед — голова отрывается. Подо мной города… сначала крупные, подробные (бег спиралью), потом горстки белых камешков. Горы — заливы — несусь неудержимо; с чувством страшной тоски и окончательного прощания. Точное чувство, что лечу вокруг земного шара, и страстно — и безнадежно! — за него держусь, зная, что очередной круг будет — вселенная: та полная пустота, которой так боялась в жизни: на качелях, в лифте, на море, внутри себя.</p>
   <p>Было одно утешение: что ни остановить, ни изменить: роковое. И что хуже не будет. Проснулась с лежащей через грудь рукой «от сердца»…</p>
   <p>Да, конечно…</p>
   <p>Итак, вчера, 28 апреля, возвращаясь из Printemps,<a l:href="#n_23" type="note">[23]</a> где два-три часа сряду видела из всех зеркал свою зеленую образину — в синем (самовязаном) берете и кожан&lt;ом&gt; пальто — на фоне 400 ф&lt;ранков&gt;, 500 ф&lt;ранков&gt; и 995 ф&lt;ранков&gt; robe pausanne<a l:href="#n_24" type="note">[24]</a> с цветочками, и купив в конце концов 5 метров синего ситца, с цветочками — по 7 ф&lt;ранков&gt; 90 сан&lt;тимов&gt; метр — не из-за дешевки только, а потому что больше всего понравился.</p>
   <p>…чтобы не казаться дурой и сумасшедшей, сразу своротив обратно, стою минуту перед какой-то писчебумажной лавочкой — и обратно, убежденная, что ту мясную сгоряча проскочила, что было (и все те лавки) — до пустынного здания. Смотрю на весь левый бок улицы, так и иду с (повернутой?) шеей. И здание то же самое, и за ним — никаких лавочек, потому что конец улицы, это здание — конец бульвара. Я пошла не на тот бульвар и, ничего не узнавая, шла по чужой улице, когда это была моя, по которой хожу — сентябрь — конец апреля, семь с половиной месяцев в каждый день по 2–3 раза, и по которой знаю все, которую всю знаю наизусть.</p>
   <p>— А то голое здание был угол лицея, мимо которого 7 1/2 месяцев. О, Боже, Боже! Думаю и боюсь, что так же сразу забуду — не узнаю — землю: собственных стихов — и рук… может быть, уже не узнаю.</p>
   <p>Дело не в благодарности (беспамятности), благодарнее меня нет — a… в неуверенности ни в чем достоверном, в отродясь потерянном чувстве достоверности, в чувстве исправления, в неудивлении — чудесам: а если я вдруг, идя, полечу — не удивлюсь, а узнаю, что не может быть — раз все это есть — что нет того света: я сама уже тот свет, с его чувствами. Не может быть, — раз все это есть — не быть того света.</p>
   <p>1940 год</p>
   <p>Возобновляю эту тетрадь 5-го сентября 1940 г. в Москве. 18-го июня приезд в Россию. 19-го в Болшево, свидание с больным С&lt;ережей&gt;. Неуют. За керосином. С&lt;ережа&gt; покупает яблоки. Постепенное щемление сердца. Мытарства по телефонам. Энигматическая Аля, ее накладное веселье. Живу без бумаг, никому не показываюсь. Кошки. Мой любимый неласковый подросток — кот. (Всё это для моей памяти, и больше ничьей: Мур, если и прочтет, не узнает. Да и не прочтет, ибо бежит — такого.) Торты, ананасы, от этого — не легче. Прогулки с Милей. Мое одиночество. Посудная вода и слезы. Обертон — унтертон всего — жуть. Обещают перегородку — дни идут, Мурину школу — дни идут. И отвычный деревянный пейзаж, отсутствие камня: устоя. Болезнь С&lt;ережи&gt;. Страх его сердечного страха. Обрывки его жизни без меня, — не успеваю слушать: полны руки дела, слушаю на пружине. Погреб: 100 раз в день. Когда — писать??</p>
   <p>Девочка Шура. Впервые — чувство чужой кухни. Безумная жара, которой не замечаю: ручьи пота и слез в посудный таз. Не за кого держаться. Начинаю понимать, что С&lt;ережа&gt; бессилен, совсем, вo всем. (Я, что-то вынимая: — Разве Вы не видели? Такие чудные рубашки! — Я на Вас смотрел!)</p>
   <p>(Разворачиваю рану. Живое мясо. Короче:)</p>
   <p>27-го в ночь арест Али. Аля — веселая, держится браво. Отшучивается.</p>
   <p>Забыла: последнее счастливое видение ее — дня за 4 — на Сельско-хоз&lt;яйственной&gt; выставке, «колхозницей», в красном чешском платке — моем подарке. Сияла. Уходит, не прощаясь. Я: —Что же ты, Аля, тáк, ни с кем не простившись? Она в слезах, через плечо — отмахивается. Комендант (старик, с добротой): — Так — лучше. Долгие проводы — лишние слезы…</p>
   <p>Ο себе. Меня все считают мужественной. Я не знаю человека робче себя. Боюсь — всего. Глаз, черноты, шага, а больше всего — себя, своей головы — если это голова — так преданно мне служившая в тетради и так убивающая меня — в жизни. Никто не видит — не знает, — что я год уже (приблизительно) ищу глазами — крюк, но его нет, п&lt;отому&gt; ч&lt;то&gt; везде электричество. Никаких «люстр»… Я год примеряю — смерть. Все — уродливо и — страшно. Проглотить — мерзость, прыгнуть — враждебность, исконная отвратительность воды. Я не хочу пугать (посмертно), мне кажется, что я себя уже — посмертно — боюсь. Я не хочу — умереть, я. хочу — не быть. Вздор. Пока я нужна… Но, Господи, как я мало, как я ничего не могу!</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>Доживать — дожевывать</v>
     <v>Горькую полынь —</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>Сколько строк, миновавших! Ничего не записываю. С этим — кончено. Н&lt;иколай&gt; Николаевич) принес немецкие переводы. Самое любимое, что есть: немецкие народные песни. Песенки. О, как все это я любила!</p>
   <p>Сентябрь 1940</p>
   <p>…Тарасенков, например, дрожит над каждым моим листком. Библиофил. А то, что я, источник (всем листочкам!), — как бродяга с вытянутой рукой хожу по Москве: — Пода-айте, Христа ради, комнату! — и стою в толкучих очередях — и одна возвращаюсь темными ночами, темными дворами — об этом он не думает…</p>
   <p>… — Господа! Вы слишком заняты своей жизнью, вам некогда подумать о моей, а — стоило бы… (Ну не «господа», — «граждане»…)</p>
   <p>__________</p>
   <p>Сегодня, 26-е сентября по старому (Иоанн Богослов), мне 48 лет. Поздравляю себя: 1) (тьфу, тьфу тьфу!) с уцелением, 2) (а м&lt;ожет&gt; б&lt;ыть&gt; 1) с 48-ю годами непрерывной души.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Моя трудность (для меня — писания стихов и, м&lt;ожет&gt; б&lt;ыть&gt;, для других — понимания) в невозможности моей задачи. Например, словами (то есть смыслами) сказать стон: á — а — а. Словами (смыслами) сказать звук. Чтобы в ушах осталось одно á — а — а.</p>
   <p>Зачем (такие задачи?).</p>
   <p>__________</p>
   <p>Октябрь 1940 г.</p>
   <p>Нынче, 3-го, наконец, принимаюсь за составление книги, подсчет строк, ибо 1-го ноября все-таки нужно что-то отдать писателям, хотя бы каждому — половину. (ΝB! Мой Бодлер появится только в январской книге, придется отложить — жаль.)</p>
   <p>…Да, вчера прочла — перечла — почти всю книгу Ахматовой и — старо, слабо. Часто (плохая и верная примета) совсем слабые концы; сходящие (и сводящие) на нет. Испорчено стихотворение о жене Лота. Нужно было дать либо себя — ею, либо ее — собою, но — не двух (тогда была бы одна: она).</p>
   <p>…Но сердце мое никогда не забудет</p>
   <p>Отдавшую жизнь за единственный взгляд.</p>
   <p>Такая строка (формула) должна была даться в именительном падеже, а не в винительном. И что значит: сердце мое никогда не забудет… — кому до этого дело? — важно, чтобы мы не забыли, в наших очах осталась —</p>
   <p>Отдавшая жизнь за единственный взгляд…</p>
   <p>Этой строке должно было предшествовать видение: Та, бывшая!.. та, ставшая солью, отдавшая жизнь за единственный взгляд — Соляной столб, от которого мы остолбенели. Да, еще и важное: будь я — ею, я бы эту последнюю книгу озаглавила: «Соляной столб». И жена Лота, и перекличка с Огненным (высокая вечная верность) в двух словах вся беда и судьба.</p>
   <p>Ну, ладно…</p>
   <p>Просто, был 1916 год, и у меня было безмерное сердце, и была Александровская Слобода, и была малина (чýдная рифма — Марина), и была книжка Ахматовой… Была сначала любовь, потом — стихи…</p>
   <p>А сейчас: я — и книга.</p>
   <p>А хорошие были строки:…Непоправимо-белая страница… Но что она делала: с 1914 г. по 1940 г.? Внутри себя. Эта книга и есть «непоправимо-белая страница»…</p>
   <p>Говорят, — Ива. Да, но одна строка Пастернака (1917 г.):</p>
   <p>Об иве, иве разрыдалась, —</p>
   <p>и одна моя (1916 г.) — к ней:</p>
   <p>Не этих ивовых плавающих ветвей</p>
   <p>Касаюсь истово, а руки твоей… —</p>
   <p>и чтó остаётся от ахматовской ивы, кроме — ее рассказа, как она любит иву, то есть — содержания?</p>
   <p>Жаль.</p>
   <p>Ну, с Богом, — за свое. (Оно ведь тоже и посмертное.) Но —</p>
   <p>Εt ma cendre sera plus chaude que leur vie.<a l:href="#n_25" type="note">[25]</a></p>
   <p>24-го октября 1940 г.</p>
   <p>Вот, составляю книгу, вставляю, проверяю, плачу деньги за перепечатку, опять правлю, и — почти уверена, что не возьмут, диву далась бы — если бы взяли. Нý, я свое сделала, проявила полную добрую волю (послушалась — я знаю, что стихи — хорошие и кому-то — нужные (может быть даже — как хлеб).</p>
   <p>Ну — не выйдет, буду переводить, зажму рот тем, которые говорят: — Почему Вы не пишете? — Потому что время — одно, и его мало, и писать себе в тетрадку — Luxe.<a l:href="#n_26" type="note">[26]</a> Потому что за переводы платят, а за свое — нет.</p>
   <p>По крайней мере — постаралась.</p>
   <p>26-го (кажется!) октября 1940 г. — перед лицом огромного стылого окна.</p>
   <p>Я, кажется, больше всего в жизни любила — уют (sécurité<a l:href="#n_27" type="note">[27]</a>). Он безвозвратно ушел из моей жизни.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Во мне — таинственно! — уцелела невинность: первого дня, весь первый день с его восхищением — изумлением — и доверием. Для меня всякий — хорош (а плохой — больной)…</p>
   <p>__________</p>
   <p>25-го декабря 1940 г…Иду в Интернациональную, в коридоре… встречаю Живова — мил, сердечен — чуть ли не плачу. — «Вас все так любят. Неужели это — только слова?» И в ответ на мой рассказ, что моя книга в Гослитиздате зарезана словом (Зелинского, я всегда за авторство) формализм: — У меня есть все Ваши книги, — наверное, больше, чем у Вас, и я объявляю, что у Вас с самого начала до нынешних дней не было и нет ни одной строки, которая бы не была продиктована… (Я: — Внутренней необходимостью) какой-нибудь мыслью или чувством.</p>
   <p>Вот — аттестация читателя.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Поэт (подлинник) к двум данным (ему Господом Богом строкам) ищет — находит — две зáданные. Ищет их в арсенале возможного, направляемый роковой необходимостью рифм — тех, Господом данных, являющихся — императивом.</p>
   <p>Переводчик к двум данным (ему поэтом) основным: поэтовым богоданным строкам — ищет — находит — две заданные, ищет в арсенале возможного, направляемый роковой необходимостью рифмы — к тем, первым. Господам (поэтом) данным, являющимся — императивом.</p>
   <p>Рифмы — к тем же вещам — на разных языках — разные.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Уточнение: Рифма всюду может быть заменена физикой (стиха). Так, например, я строку, кончающуюся на amour<a l:href="#n_28" type="note">[28]</a> и рифмующую с toujours<a l:href="#n_29" type="note">[29]</a> не непременно — переведу: любовь — и кровь, но работу я найду с лучших основных строк двустишия и, дав их адекватно, то есть абсолютно κ моей, русской, их транскрипции, буду искать — уже в моем, русском, арсенале, пытаясь дать — второй (посильный) абсолют.</p>
   <p>__________</p>
   <p>Что нам дано в начале каждой работы и в течение каждой ее строки: полное сознание — не то, то есть неузнавание настоящего: этого берегись (звучащего слова, образа), берегись: заведет! и каждое то сопутствуется радостью узнавания: та — строка — эта из всех человеческих лиц — то самое, да что лица — в лицах ошибаешься, в строках — нет! (А здесь работа с неудачным подстрочником Этери…) Мы должны бороться с зафиксированными (в звуках и в образах) неудачами автора.</p>
   <p>Октябрь — декабрь 1940 г.</p>
   <p>…Да, мысль:</p>
   <p>Одиноко — как собака…</p>
   <p>— гарантия поэта… óко — áка…</p>
   <p>— может быть, наводящее (и никогда не случайное) созвучие, настойчивость созвучия, уже дающее смысл: одинóко — как собáка — ведь эта строка — уже целая поэма, и, может быть, правы японцы и тысячелетия, дающие — первые — и оставляющие — вторые — только одну строку, всё в одной строке — и представляющие дальнейшее — тебе…</p>
   <p>Может быть, наше малодушие — дописывать — то есть богоданной строке (чаще двум) приписывать — начало, достигнутой цели — дорогу? (уже пройденную внутри, может быть, в течение всей жизни (она и была — дорога!), может быть — в молнию сна…)</p>
   <p>__________</p>
   <p>Господи! Как хорошо, что есть два слова: aube и aurore (рассвет и заря) и как я этим счастлива, и насколько aube лучше aurore, которая (и вещь, и звук) тоже чудесна, и как обе — сразу, для слуха уже, звучат женскими именами и пишутся (слышатся) с большой буквы!</p>
   <p>Aube-Aude — (по-моему — любимая Роланда: — la belle Aude, которая конечно походила на aube, да и была ею — настолько в Chanson de Roland ее — нет). И как хорошо, что у нас рассвет — он, а заря — она (откровенная)…</p>
   <p>__________</p>
   <p>Я, любя природу, кажется, больше всего на свете, без ее описаний обошлась: я ее только упоминала: видение дерева. Вся она была фоном κ моей душе. Еще: я ее иносказывала: Березовое серебро! Ручьи живые!</p>
   <p>__________</p>
   <p>Во мне — таинственно! — уцелела невинность: первого дня, весь первый день с его восхищением — изумлением и доверием. Для меня всякий — хорош (а плохой — больной)…</p>
   <p>Декабрь 1940 г.</p>
   <p>Потом видела во сне С. Я. П&lt;арно&gt;к, о к&lt;ото&gt;рой не думаю никогда и о смерти к&lt;ото&gt;рой не пожалела ни секунды, — просто — тогда все чисто выгорело — словом, ее, с глупой подругой и очень наивными стихами, от к&lt;отор&gt;ых — подруги и стихов — я ушла в какой- то вагон III кл&lt;асса&gt; и даже — четвертого.</p>
   <p>6-го января 1941 г.</p>
   <p>— нынче тащу поляков в Гослитиздат. Среди них один — замечательный (по усилию точно сказать — несказанное) — Юлиан Пшибось.</p>
   <p>Большой поэт целиком уцелевает в подстрочнике.</p>
   <p>Не большой — целиком пропадает: распадается на случайности рифм и созвучий.</p>
   <p>И это я — «формалист»!!!</p>
   <p>(О, сволочь: 3&lt;елин&gt;ский!)</p>
   <p>27-го января 1941 г., понедельник.</p>
   <p>Мне 48 лет, а пишу я — 40 лет и даже 41, если не сорок два (честное слово) и я, конечно, по природе своей — выдающийся филолог, и — нынче, в крохотном словарчике, и даже в трех, узнаю, что ПАЖИТЬ—pacage — пастбище, а вовсе не поле, нива: сжатое: отдыхающее — поле. Итак, я всю жизнь считала (и, о ужас м&lt;ожет&gt; б&lt;ыть&gt; писала) пажить — полем, а это луг, луговина. Но — вопреки трем словарям (несговорившимся: один французский — старый, другой — советский, третий — немецкий) все еще не верю. Пажить — звучит: жать, жатва.</p>
   <p>Вчера, по радио, Прокофьев (пишет очередную оперу. Опера у него — функция) собств&lt;енным&gt; голосом:</p>
   <p>— Эту оперу нужно будет написать очень быстро, п&lt;отому&gt; ч&lt;то&gt; театр приступает к постановке уже в мае (м&lt;ожет&gt; б&lt;ыть&gt;, в апреле — неважно).</p>
   <p>— С&lt;ергей&gt; С&lt;ергеевич&gt;! А как Вы делаете — чтобы писать быстро? Написать — быстро? Разве это от Вас (нас) зависит? Разве Вы — списываете?</p>
   <p>Еще:</p>
   <p>— Театр приступает к постановке — уже в мае.</p>
   <p>К постановке ненаписанной, несуществующей оперы. — Прокофьева. — Это единств&lt;енная&gt; достоверность.</p>
   <p>Быстро. Можно писать — не отрываясь, спины не разгибая и — за целый день — ничего. Можно не, к столу не присесть — и вдруг — все четверостишие, готовое, во время выжимки последней рубашки, или лихорадочно роясь в сумке, набирая ровно 50 коп&lt;еек&gt;, думая о: 20 и 20 и 10. И т. д.</p>
   <p>Писать каждый день. Да. Я это делаю всю (сознательную) жизнь. На авось. Авось да. — Но от: каждый день — до: написать быстро… Откуда у Вас уверенность? Опыт? (Удач.) У меня тоже — опыт. Тот же, Крысолов, начатый за месяц до рождения Мура, сданный в журнал, и требовавший — по главе в месяц. Но — разве я когда-н&lt;и&gt;б&lt;удь&gt; знала — что допишу к сроку? Разве я знала — длину главы: когда глава кончится? Глава — вдруг — кончилась, сама, на нужном ей слове (тогда — слоге). На нужном вещи — слоге. Можно — впадать в отчаяние — что так медленно, но от этого — до писать быстро…</p>
   <p>— Все расстояние между совестливостью — и бессовестностью, совестью — отсутствием ее.</p>
   <p>Да, да, так наживаются дачи, машины, так — м&lt;ожет&gt; б&lt;ыть&gt; (поверим в злостное чудо!) пишутся, получаются, оказываются гениальные оперы, но этими словами роняется достоинство творца.</p>
   <p>Никакие театры, гонорары, никакая нужда не заставит меня сдать рукописи до последней проставленной точки, а срок этой точки — известен только Богу.</p>
   <p>— С Богом! (или:) — Господи, дай! — так начиналась каждая моя вещь, так начинается каждый мой, даже самый жалкий, перевод (Франко, напр&lt;имер&gt;).</p>
   <p>Я никогда не просила у Бога — рифмы (это — мое дело), я просила у Бога — силы найти ее, силы на это мучение.</p>
   <p>Не: — Дай, Господи, рифму! — а: — Дай, Господи, силы найти эту рифму, силы — на эту муку. И это мне Бог — давал, подавал.</p>
   <p>Вот сейчас (белорусские евреи). Два дня билась над (подстрочник):</p>
   <p>«А я — полный всех даров — Науками, искусствами, все же сантиментален, готов сказать глупость банальную:</p>
   <p>Такая тоска ноет в сердце</p>
   <p>От полей только что сжатых!»</p>
   <p>(Только что сжатых полей не влезало в размер.) Вертела, перефразировала, иносказывала, ум-за-раз-ум заходил, — важна, здесь, простота возгласа. И когда, наконец, отчаявшись (и замерзши, — около 30-ти гр&lt;адусов&gt; и все выдувает), влезла на кровать под вязаное львиное одеяло — вдруг — сразу — строки:</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>— Какая на сердце пустота</v>
     <v>От снятого урожая!</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>И это мне — от Бога — в награду за старание. Удача — (сразу, само приходящее) — дар, а такое (после стольких мучений) — награда.</p>
   <p>Недаром меня никогда не влекло к Прокофьеву. Слишком благополучен. Ни приметы — избранничества. (Мы все — клейменые, а Гёте — сам был Бог.) Иногда и красота — как клеймо. (Тавро — на арабских конях.) Но — загадка — либо П&lt;рокофьев&gt;, действительно, сам, как М&lt;аяков&gt;ский — сам (но М&lt;аяковский&gt; был фетишист), — либо сам — нет (кроме самообмана), и, в последнюю минуту, П&lt;рокофье&gt;ву подает — все-таки Бог.</p>
   <p>Верующая? — Нет. — Знающая из опыта.</p>
   <p>__________</p>
   <p>&lt;Февраль 1941&gt;</p>
   <p>Я отродясь — как вся наша семья — была избавлена от этих двух &lt;понятий&gt;: слава и деньги. Ибо для чего же я так стараюсь нынче над… вчера над… завтра над… и вообще над слабыми, несуществующими поэтами — так же, как над существующими, над &lt;Кнапгейсом?&gt; — как над Бодлером?</p>
   <p>Первое: невозможность. Невозможность иначе. Привычка — всей жизни. Не только моей: отца и матери. В крови. Второе: мое доброе имя. Ведь я же буду — подписывать. Мое доброе имя, то есть: моя добрая слава. — «Как Цветаева могла сделать такую гадость?» невозможность обмануть — доверие.</p>
   <p>(Добрая слава, с просто — славой — незнакома.) Слава: чтобы обо мне говорили. Добрая слава: чтобы обо мне не говорили — плохого. Добрая слава: один из видов нашей скромности — и вся наша честность.</p>
   <p>Деньги? — Да плевать мне на них. Я их чувствую только, когда их — нет. Есть — естественно, ибо есть естественно (ибо естественно — есть). Ведь я могла бы зарабатывать вдвое больше. Ну — и? Ну, вдвое больше бумажек в конверте. Но у меня-то что останется? Если взять эту мою последнюю спокойную… радость.</p>
   <p>Ведь нужно быть мертвым, чтобы предпочесть деньги.</p>
   <p>__________</p>
   <p>27 мая 1941 г.</p>
   <p>Песни Миньоны Гёте, но — для музыки (к&lt;отор&gt;ой не знаю…), а я и так еле-еле концы с концами свожу…</p>
  </section>
 </body>
 <body name="notes">
  <title>
   <p>Примечания</p>
  </title>
  <section id="n_1">
   <title>
    <p>1</p>
   </title>
   <p>Чудо-ребенок (нем.)</p>
  </section>
  <section id="n_2">
   <title>
    <p>2</p>
   </title>
   <p>Вытянутая (фр.)</p>
  </section>
  <section id="n_3">
   <title>
    <p>3</p>
   </title>
   <p>Это было скорее желание, чем предсказание. Але сейчас 5 лет 8 месяцев — у нее золотистые волосы и те же — огромные — светло-голубые глаза (примеч. М. Цветаевой).</p>
  </section>
  <section id="n_4">
   <title>
    <p>4</p>
   </title>
   <p>*Спящая красавица (фр.)</p>
  </section>
  <section id="n_5">
   <title>
    <p>5</p>
   </title>
   <p>Бегать наперегонки (фр.).</p>
  </section>
  <section id="n_6">
   <title>
    <p>6</p>
   </title>
   <p>Скорбящая мать (лат.).</p>
  </section>
  <section id="n_7">
   <title>
    <p>7</p>
   </title>
   <p>Ответный (сокрушительный) удар (фр.).</p>
  </section>
  <section id="n_8">
   <title>
    <p>8</p>
   </title>
   <p>Деклассирована (фр.).</p>
  </section>
  <section id="n_9">
   <title>
    <p>9</p>
   </title>
   <p>«Дама с камелиями» (фр.).</p>
  </section>
  <section id="n_10">
   <title>
    <p>10</p>
   </title>
   <p>Из игры (нем.).</p>
  </section>
  <section id="n_11">
   <title>
    <p>11</p>
   </title>
   <p>«Девяносто третий год» (фр.).</p>
  </section>
  <section id="n_12">
   <title>
    <p>12</p>
   </title>
   <p>Неразборчиво.</p>
  </section>
  <section id="n_13">
   <title>
    <p>13</p>
   </title>
   <p>Буквально: «Вращать большими пальцами», то есть сидеть без дела (фр.).</p>
  </section>
  <section id="n_14">
   <title>
    <p>14</p>
   </title>
   <p>Подспорья (фр.)·</p>
  </section>
  <section id="n_15">
   <title>
    <p>15</p>
   </title>
   <p>Обозначены пропуски в рукописи.</p>
  </section>
  <section id="n_16">
   <title>
    <p>16</p>
   </title>
   <p>На свой риск (нем.).</p>
  </section>
  <section id="n_17">
   <title>
    <p>17</p>
   </title>
   <p>Надо: je t’embrasse — обнимаю тебя (фр.).</p>
  </section>
  <section id="n_18">
   <title>
    <p>18</p>
   </title>
   <p>Внимание! Говорит Тирана… Внимание! Говорит Тирана… (фр.).</p>
  </section>
  <section id="n_19">
   <title>
    <p>19</p>
   </title>
   <p>Вечер в честь Чехословакии (фр.).</p>
  </section>
  <section id="n_20">
   <title>
    <p>20</p>
   </title>
   <p>Улица Бонапарта — колония Чехословакии (фр.).</p>
  </section>
  <section id="n_21">
   <title>
    <p>21</p>
   </title>
   <p>Рок (фр.).</p>
  </section>
  <section id="n_22">
   <title>
    <p>22</p>
   </title>
   <p>Это трудно (фр.)</p>
  </section>
  <section id="n_23">
   <title>
    <p>23</p>
   </title>
   <p>«Весна» — название фирменного магазина (фр.).</p>
  </section>
  <section id="n_24">
   <title>
    <p>24</p>
   </title>
   <p>Крестьянское платье (фр.).</p>
  </section>
  <section id="n_25">
   <title>
    <p>25</p>
   </title>
   <p>И прах мой будет жарче их жизни (фр.).</p>
  </section>
  <section id="n_26">
   <title>
    <p>26</p>
   </title>
   <p>Роскошь (нем.).</p>
  </section>
  <section id="n_27">
   <title>
    <p>27</p>
   </title>
   <p>Обеспеченность, гарантия (фр.).</p>
  </section>
  <section id="n_28">
   <title>
    <p>28</p>
   </title>
   <p>Любовь (фр.).</p>
  </section>
  <section id="n_29">
   <title>
    <p>29</p>
   </title>
   <p>Всегда (фр.).</p>
  </section>
 </body>
</FictionBook>
